Итак, говоря о вере, нам надлежало показать, что в ней относится к разряду необходимого и должно быть принимаемо без прибавления или изъятия, а с другой стороны — что из догматов допустимо (evöexöpevov) [но не обязательно]; и что всем христианам необходимо знать надлежащий религиозный культ (тг)ѵ ôéouaav xfjç mcrxecoç 7iQocna)vr)aiv), а иметь при этом одинаковую догматическую премудрость и богословствовать — нужно не всем, не всегда и не без общего собора епископов со всего мира; а также — что [еще] до появления Варлаама Калабрийца и речи, и писания[791] Паламы были сокровищницей таковых новшеств. Теперь об этом было говорено немного по причине преобладания толпы противников, но дальше будет сказано подробнее и яснее, если всякая господствующая сила отойдет в сторону. Итак, пусть Палама выберет одно из двух, что сам захочет: либо пусть откажется от своих неуместных и отнюдь не подобающих ему отговорок и, подобно нам, примет простоту благочестивой веры, передав огню все свои прежние богохульства; либо пусть больше не беспокоит нас, отказывающихся от [церковного] общения с ним. Ибо церковный закон не позволяет ни ему, никак не соглашающемуся быть православным, применять какое-либо насилие, ни нам, верующим православно, если только кто-нибудь не захочет вести себя тиранически. Что за нужда здесь в тщеславии, воюющем против души и отсылающем ее в вечный огонь? Или кто, руководствуясь в своей жизни умом и здравым смыслом и видя, как сосуд Духа[792] апостол говорит: Я — ничто[793] и Я не почитаю себя достигшим[794], не склонит голову и не падет ниц, чтобы и разумным показаться, и в то же время не отпасть от правой веры? Ведь и земледельцам, мы знаем, любезнее поникшие колосья, чем стоящие прямо, поскольку причиной перемены осанки является в одном случае изобилие плодов, а в другом — злополучная легковесность. Ну да ладно».
2. Итак, вот что мне случилось сказать, если кратко, в ответ на слова императора. Но он, далеко отбросив нейтралитет, который поклялся соблюдать, снова всецело усвоил себе мнение и речи Паламы. Он выказывал такую, ревность о его словах, какой, я осмелюсь сказать, не выказывал даже о своих собственных — словно это он сам подлежал обвинениям и должен был давать ответ. Потому-то он и казался совершенно удрученным моими словами, что я предпочел пойти другим путем, а вовсе не его, [и он вел себя так] как будто только его планам было суждено, чтобы вокруг них разливались источники справедливости. Я твердо решил, в соответствии с поставленной с самого начала задачей, говорить так, чтобы на основании сказанного причины скандалов в церкви могли быть легко и без малейшего труда устранены. А он, словно изо всех сил стараясь свернуть от первоначальной цели к тому, что угодно Паламе, принуждал и меня тянуть поводья моей речи в ту же сторону.
Поэтому я мог бы смелее прибегать к обличениям, если бы Палама сам выдвигал мне возражения; а [теперь] я уступил, покорившись, вопреки своей воле, принуждению. Да и как иначе? Ведь даже когда я из почтения к императору старался вести речь довольно смиренно, чтобы не сказать ничего неприятного, это принесло мне сильную и жестокую ненависть и пагубные препятствия на пути моей речи, поскольку я [и раньше] привык сохранять непорабощенной мою моральную свободу и в особенности должен [блюсти ее] теперь, когда у нас борьба за Бога и догматы Его церкви.
Каким бы непоколебимым — несмотря на разные вопросы, время от времени приплетавшиеся сюда в процессе [дискуссии] — ни оставалось и дальше [наше] постоянное согласие в отношении первоначальной цели, было у нас некое столкновение и насилие с обеих сторон, как это случается по большей части и при боях оружием, когда обе армии, прежде чем их ряды сойдутся в бою, силятся заранее занять выгодную позицию, поскольку всякая борьба туда направляет надежды на победу и э этом, по большей части, полагает недостоверную военную удачу.