положить[835] церкви — тоже является их догмой и законом, никто, я думаю, не будет спорить, за исключением тех, кто хотел бы добровольно сделать себя посмешищем для людей и не боится подпасть под их проклятия. Поистине, было бы крайне неуместным, если бы мы, кому посчастливилось быть воспитанными в евангельском благочестии — в то время как [даже] пифагорейцы [лишь] после пятилетнего молчания и гораздо более долгого [испытания] душевного расположения получали доступ к учению их наставника, — не стремились бы без всякого излишнего любопытства держаться отеческих правил и догматов.
Я хотел бы тебя спросить, кажется ли тебе, что эти люди, прежде чем начать богословствовать, осознали, что это выше человеческих сил и угрожает бессмертным душам самовольно приступающих к этому делу опасностью, которая хуже [самой] смерти? И теперь тем более следует повиноваться тому, что они[836] заповедали на основании опыта; если же [они заповедали это] прежде, чем испытали на опыте, то тем более следует нам, неученым и неразумным, бояться этого превышающего наш ум опыта, подобно им, гораздо более мудрым, чем мы, и [то] не постигшим еще этого на опыте, и не набрасываться бесстрашно на богословие, словно стада на свежую траву. Ибо это было бы подобно тому, как если бы десять слепых от рождения, собрав совет, стали бы спорить о цвете нити, которая у них в руках, и каждый бы думал, что он ближе к истине, чем все [остальные]. Полагаю, в душе всякого видящего это смех и слезы заключили бы союз, так что показалось бы, будто Демокрит сошелся с Гераклитом[837]. Кто бы не плакал о них, на протяжении всей своей жизни лишенных света очей? И кто бы сардонически не усмехнулся, видя, как они спорят о том, чего не знают?
Однако, если позволишь, отойдем немного от критики [наших противников] и рассмотрим, с чем связано запрещение нам богословствовать и, с другой стороны, о чем, где и как [отцам самим] случалось богословствовать, чтобы и в этом была некая упорядоченность и организующий принцип, управляющий нашими языками, а не, напротив, амбиции явились бы неправильным правилом благоразумия (каѵсоѵ eùpouAûxç акаѵоѵіатос;), а беззаконная несвоевременность — законом благовремения. Ибо где питаемые безумием амбиции, пробежав потаенными уголками несвоевременности, попирают правила приличия, там более чем вероятно последует результат, противоположный первоначальным намерениям.
Итак, первым сильный в богословии Григорий с такой же опаской направляет свой язык к богословию, с какой руку — к пламени огненному. Поэтому он выставляет много причин к отказу и не только являет собственное нежелание браться за рассуждения о Боге, но также не одобряет и того, кто смело берется за это дело. «Ибо и желание, — говорит он, — не похвально, да и предприятие страшно»*87. Он приводит в пример и того [библейского] Озу[838][839][840], который некогда, дерзнув только лишь коснуться ковчега, погиб, поскольку Бог, — замечает он, — охранял святыню ковчега469; и то, что многим не безопасно было прикасаться к стенам храма*90, [почему и] нужны были, — говорит он, — другие стены, внешние[841][842].
И еще: «Слышишь о рождении — не усердствуй узнать, как [Он родился]. Слышишь, что Дух исходит от Отца — не любопытствуй, как. А если любопытствуешь о рождении Сына и об исхождении Духа, то и я у тебя полюбопытствую о соединении души и тела. Каким образом ты являешься и прахом, и образом Божим? Что в тебе движущее, или что движимое? Как одно и то же и движет, и движется? Каким образом чувство пребывает здесь и вбирает в себя внешнее? Как ум пребывает в тебе и рождает понятие в другом уме? Как мысль передается посредством слова? Если ты себя самого не познал — кто ты, рассуждающий об этих предметах, — если не постиг и того, о чем свидетельствует чувство, то как ты предполагаешь точно узнать о Боге, что Он такое и каков Он? Это признак великого неразумия»[843].
И еще: «Поспешность твоя да простирается только до исповедания [веры], если это когда-нибудь потребуется от тебя; а что сверх того — в том будь нерешительнее. Ибо там медлительность несет в себе опасность, а здесь поспешность»[844][845].
А если кто захочет возражать, то пусть он выступит и скажет мне, чего ради этот великий учитель зачастую придает такой вид своим словам, обращенным к высказывающим противоположные мнения и то заключавшим, будто [Отец] родил существовавшего494 [Сына], то — что Он тварь, то — что сын хотения[846]. Ибо на довольно абсурдные и неестественные (néça Trjç (Jwctecoç) вопросы и он дает довольно странные ответы и говорит: «Опять плотские [говорят] плотское[847]. Ибо это [можно сказать] о тебе и обо мне[848]». И снова: «Хотя тебя родил твой отец или не хотя? (ѲеЛсоѵ ае о ooç ttottjq уеу£ѵѵт)кгѵ, f] pf] ѲеЛсиѵ;)»[849] И затем: «Время — во времени или не во времени?»[850] И тому подобное, что я пропускаю и что вооружает наш язык, [на тот случай] когда и нам захочется отражать дурацкие возражения оппонентов.
836
Демокрит Абдерский (греч. Дгщбкріто?; ок. 460 — ок. 370 до н. э.) и Гераклит Эфесский (греч. 'НракЛеіто? ô Ефёстюі;; ок. 540–475 до н. э.) — два великих античных философа, чья противоположность характеров является общим местом европейской культуры, начиная с античности.
Демокрит был известен как Смеющийся, поскольку его смешила глупость рода человеческого; а Гераклит, известный как Мрачный или Темный, был склонен людей оплакивать.
837
Gregorius Nazianzenus, De dogmate et constitutione episcoporum (Oratio 20), 4, в: PG, vol. 35, col. 1069A (в рус. пер.: Слово 20, О догмате Святой Троицы и о поставлении епископов).
839
С начала абзаца и досюда (включая цитаты из Григория Богослова) — автоцитата. См. т. 1, с. 398.
841
Gregorius Nazianzenus, De dogmate et constitutione episcoporum (Oratio 20), 3, col. 1068C.
844
Cm.: Gregorius Nazianzenus, Defilio (Oratio 29), 9, 1, в: Gregor von Nazianz, Die fiinf theologischen Reden, hg. J. Barbel (Düsseldorf, 1963) (TLG 2022 009).
848
Ibid., 7,2. В оригинале эта фраза читается как ѲеЛогѵ 0£Ôç ô патт)р, f) цт] ѲеЛсоѵ; и относится к Богу-Отцу: «Хотящий Бог Отец или не хотящий?» Тем не менее, Григора не искажает здесь-мысль Богослова, т. к. в другом предложении тот действительно проводит аналогию с отцом своего оппонента, хотя и в других словах: «Ты сам от какого родился отца — от хотящего, или от не хотящего?»
850
По-гречески здесь трудно передаваемая по-русски игра слов: où Aôyoïç цоѵоѵ, oùb’ ÊQyoïç цоѵоѵ, àAAà каі nçâ^caiv eùAoyoïç каі Aôyoïç èpnçâKTOiç.