«Если хотите, [сказал тогда я,] я не замедлю привести свидетельства множества разных отцов, которые они, действуя должным образом, написали в прежние времена против тех, кто мыслил подобно этому человеку. Вот, например, что говорит великий Афанасий: «Не подлежит сомнению, что Он есть живая воля Отца и сущностная энергия, и истинное Слово»533.
И еще: «Поскольку есть [только] один Сын, живое Слово, то надлежит быть одной совершенной, полной, освящающей и просвещающей жизни, которая есть Его энергия и дар, исходящий от Отца»[892].
И еще: «Но нечестивые не хотят, чтобы Сын был Словом и живой волей, но [сущей] при Боге волей, разумом и премудростью, как бы [неким] свойством, привходящим и случайным»[893].
Подобно ему говорит и божественный Кирилл: «Если Сын есть живая и сущностная энергия, сила и премудрость Отца[894], то Дух Святой, несомненно, есть энергия и Сына[895]».
И еще: «Дух Святой не чужд божественной сущности, но [есть] природная и сущностная, и ипостасная энергия»[896].
Видишь эти свидетельства, абсолютно ясные и в силу этого для всех понятные и не имеющие в себе ничего загадочного или путанного, но ясно и отчетливо возвещающие нам, что применительно к простой и божественной природе энергия есть то же самое, что и сущность, и что сущность является как бы само-энергией (сшхоеѵеруеихѵ), как где-то выше показано более подробно? Видишь, как отцы не желающих [признавать] этого прямо называют нечестивыми, и что они еще о них говорят? Впрочем, когда святые называют Сына и Духа энергией Отца, что иное они еще показывают, если не то, что энергия тождественна сущности?
Ведь если допускать, что смысл слов раз и навсегда следует их буквальному значению — как применительно к сложным вещам, так и к Боіу, — то простое (xà ârcÀoûv) [Божество] станет не только двусоставным (ЬіпЛоОѵ), то есть слагаемым из сущности и энергии, но, пожалуй, и весьма многосложным (поЛЛа7iÀoûv). Ибо что сказать, слыша, как святые говорят о едином Боге, вечном начале, нетварном, нерожденном, единой сущности, единой божественности, единой силе, единой воле, единой энергии, единой власти, едином господстве, едином царстве, познаваемом в трех совершенных ипостасях, [соединяемых] в едином поклонении? Не называют ли они Бога многосложным и пестрым? — Прочь [такую мысль]! Ибо как [это возможно], когда они на всякое время и на всякий час заботились о том, чтобы им всегда говорить согласно с самими собой и друг с другом и никоим образом, нигде и никогда, ни много, ни мало не противоречить в столь важных вопросах? Итак, они говорят, что божество просто и не сложно, а составленое из многих и различных вещей — сложно. Ибо если мы, — говорят они, — нетварность, бестелесность, бессмертность, вечность, благость, творческое начало (&г|ріоируікоѵ) и тому подобное назовем применительно к Бшу сущностными различиями, то составленное из стольких [аспектов] будет не простым, а сложным, что есть крайнее нечестие. Видишь?
894
Maximus Confessor, Ambigua ad Ioannem, V, 54, в: PG, vol. 91, col. 1184BC (рус. пер.: Максим Исповедник, О различных недоумениях у святых Дионисия и Григория, LVIII (Ѵ,54)).