Так он сказал, а когда подвергся сильному порицанию, то испугался и замолчал. Ибо он услышал, что непозволительно, находясь во дворце противоречить намерениям и решениям императора, если хочешь на следующий день, не пострадав, увидеть солнце. Много и другого вдобавок к этому было ими сказано по желанию императора, а затем собрание было распущено, причем нам приказали на третий день снова собраться на подобное заседание. Но я едва не упустил вот что.
Еще прежде захода солнца народ постепенно разошелся, а вслед за ними и заметные в городе лица стали по двое и по трое потихоньку расходиться по домам и повсюду на своем пути громко рассказывать о том, что они слышали и видели — так что вскоре уже весь город знал о позорном поражении Паламы и его единомышленников и о причинах этого поражения и позора. Поэтому люди, выбегая, как придется, из своих домов — группами и поодиночке, вперемешку мужчины и женщины с детьми, — заполняли собой улицы и перекрестки, стоя по разным сторонам дорог, высматривали и разузнавали, кто тут Палама, и жаждали растерзать несчастного зубами за то, что он посмел разорить отеческие догматы церкви Божией, и все, словно согласившись между собою, предавали его множеству анафем, так что он, испугавшись, как бы его не растерзали публично, быстро сник и скрылся. А из прочих, в ком ясно распознали его последователей, никто не избежал ударов, кроме тех, кто принимал вид кого-то другого и притворно вместе со всеми предавал Паламу анафемам и проклятиям. А нас, шедших после [всех], люди прославляли гимнами и увенчивали, как поборников и защитников отеческого учения и благочестия, готовых легко отдать свою жизнь за издревле установленные догматы церкви Божией.
Таким образом, плавание первого дня завершилось для нас благоприятно и безопасно, поскольку десница Божия направляла корабль нашей борьбы и с силой отвращала от нас всякую встречную волну. Ибо, встретив на своем пути много начальственных и властительских бурь, препятствовавших нам, и нарвавшись на, так сказать, многие засады пиратов — то есть епископов, священников и прочих, не говоря уж о толпе жужжащих льстецов, — мы, с помощью Божией, справились с ними и приплыли [к финишу], преодолев все опасности. А если мы не смогли убедить наших оппонентов [и заставить их] протрезвиться, словно от тяжелого пьянства, от их заблуждения, то ничего удивительного. Ибо в нашей власти не мнение других, но стремление ко красоте ревности [о Боге] и речей в защиту истины. А то, что из этого выходит, зависит лишь от царского суда и власти. Последняя же полностью сбилась на противоположную истине сторону, со временем утвердилась [в своем выборе] и стала [непреклонной] словно некое железо и абсолютно неспособной вернуться к лучшему состоянию, потому что не упражнение в правосудии и не правила науки выковали и закалили ее, но злые эринии[905] и толпа лукавых тельхинов.
Ибо что берет свое начало от праведного и крепкого корня, то и цветок [праведности] сохраняет более стойким и нелегко тревожимым солнечным зноем; а у чего начало добра слабое и непроверенное, то зачастую дорастает до середины и затем увядает, не достигая расцвета добродетели. Потому что в одном случае некие врожденные и природные положительные качества, живя [в человеке], высылают предвестником достаточно сильный побег цветка [добродетели] и как бы в заранее ясном гадании являют благородство невидимого. А в другом — борозды лжи, имея корень лишенным изобильных источников добра, показавшись ненадолго, затем исчезают[906]. Ибо проистекающее от благородного образа мысли и праведного рвения, даже если оно не достигает подобающего резуль-тэта, не само терпит вред, но тот, кому выпал жребий направлять чаши весов справедливости и кто затем, отказавшись от подобающего представления [о добре], не сохранил верности тому, что [прежде] возлюбил.
5. Между тем Палама, проведший всю ту ночь в страхе и глубоких раздумьях, с рассветом направился во дворец, будучи исполнен негодования и неистовства, и, представ перед императором, говорил так, что всем стало очевидно его беснование. Сильно волнуясь, он пересказывал случившееся с ним вчера и провоцировал императора на всяческий гнев против нас, воздвигая в его душе бурю, подобно сильному и неистовому северному ветру, когда тот обрушивается на лицо моря, и представлял нас виновными в этом порыве византийцев против него.
905
Имеется в виду совместное служение литургии, как выражение церковного общения и единомыслия. По церковным канонам, имеющие литургическое общение с обвиненным в ереси подлежат такому же отлучению, как и он.