И он сказал [императору]:
«Если ты не захочешь встать на [мою] защиту, то жди весьма скорой опасности и для самого твоего царства. Ибо ты знаешь, твердо знаешь, что все, что признано мною в области веры и догматов, признано также и тобой. Я уж не говорю о многих и разнообразных поношениях и полных иронии насмешках, которые невозбранно циркулируют по улицам и площадям, так что нас обвиняют в великом нечестии и явном нарушении всего вероучения. Ибо невозможно, поистине невозможно, чтобы, когда я борюсь, ты бы благоволил или содействовал выступающим против моих догматов. Теперь-то, наконец, если ты не сделал этого прежде, ты точно вспомнишь те мои советы. Или я не предупреждал тебя, что не стоит давать этим людям ни малейшей свободы слова? Или откуда-нибудь еще такая массовая атака на нас, и кто во мгновение ока свел с ума и подстрекнул к таковой злобе не только простолюдинов, но и людей, имеющих репутацию почтеннейших и благороднейших [членов общества]?
Ниоткуда более, кроме как от этого велеречия Григорія[907], не имеющего в себе никакой тишины, ни гладкости, но отражающего многое, разнообразное и, так сказать, целиком усеянное шипами коварство его ума, которое, впрочем, нравится толпе, весьма подходит для демагогических целей и постепенно заражает волю [всех] остальных, кроме нас. Да и как бы он не дошел до столь явной наглости, видя, что ты не возражаешь ему резко и ничего не предпринимаешь против его дерзости, обличений и острот, которые он отпускал по ходу дела, публично высмеивая всех и дразня невеждами, и говорил он отнюдь не с позиции слабости, но бесстрашно произнес целую продолжительную речь с позиции силы и часто спекулировал отеческим благоговением к вере и тем, что надлежит не передвигать пределы отцов и не благовествовать иначе, чем [ими] утверждено и принято, но на всякое время пребывать лишь в том, чему учат и в чем вселяют уверенность апостольские правила и законы? И что толку говорить обо всем этом подробно? Ибо все, кому случилось быть участниками этого спектакля, знают, что он потратил почти весь тот день, скрывая змеиное коварство под покровом простых слов, превознося собственные [суждения] как якобы абсолютно не выходящие за положенные пределы и представляя мои писания исполненными всевозможного абсурда и всяческих богохульств, так что явно привлек на свою сторону массы и настроил против нас всех — как благородных, так и не очень.
Но призови всех агораномов и демархов и вели им поскорее дать плетей всем тем людям, которые, будучи подонками общества, не страшатся браться за то, что выше их силы; вели снять с них одежды и заключить в разнообразные темницы, дабы всем стало одинаково страшно, и каждый, моментально оставив площадную и показную дерзость, устремился бы к определенному [для него] концу жизни. Затем да будет тобой постановлено — и это самое главное, — чтобы сегодня же здесь было созвано заседание всех епископов во главе с патриархом. Ибо все одинаково балансируют на грани осуждения, будучи все моими сослужителями (стиЛЛеixouQyoîç)[908] и единомышленниками, и всем следует равно заботиться о себе самих.
А если некоторые под предлогом благочестия дерзнут отторгнуться от единомыслия с нами, то, стоит тебе захотеть, очень скоро осознают свою неправоту, ибо они и тех не будут иметь друзьями, кого себе выбрали, и тех, кого [сейчас] имеют, неизбежно утратят. Более того, они лишатся епархий, которые теперь занимают, и доходов, которых ожидают от тебя, ни в коем случае не получат. К тому же, видя, как другие получают то, что они теряют, они вмиг задохнутся в клубах беспорядочных помыслов и либо, покаявшись, на своем опыте покажут другим пример [изменения] к лучшему, либо последуют заблуждению, какое сами избрали, и погибнут вместе с ним, будучи сосланы в непроходимые пустыни. Это видится мне единственным путем, способным укрепить наши позиции и легко ослабить позиции наших противников. Ибо если они сегодня, будучи столь ослаблены нами, обвиняют нас в беззакониях, то до какого посрамления не дойдем мы и до какой гордости и самомнения они, если у них будет возможность удалять нас с наших кафедр и почетных должностей под предлогом выдвинутых обвинений? Поистине, это было бы великой и, так сказать, граничащей со смертью беспечностью, если бы мы просто сидели без дела и не обращали на это внимания, полагая великое [зло] малым, вместо того чтобы, прежде чем с нами случится все это, изо всех сил постараться повернуть эти обвинения и связанные с ними опасности против них, а самим сделаться их судьями и начальниками, так чтобы то, что мы считаем правильным, было им законом и догмой, а все то, что нам самим могло бы быть уготовано судьбой, стало бы для их дел твердым основанием и неизменной поддержкой для всей их жизни».
907
Basilius, Epistulae, Ер. 234, 1.28 (в русском переводе: Письмо 226 (234), К тому же Амфилохию [епископу Иконийскому]).
908
Gregorius Nazianzenus, In theophania (Oratio 38), в: PG, vol. 36, col. 320; In sanctum pascha (Oratio 45), ibid., col. 628D.