Так это было сказано чудным Паламой, и не так, чтобы это было только сказано, а не тут же и сделано; и не так, чтобы это было тут же сделано, но не так, как было задумано. Нет, это было сделано в тот же день, и даже полнее, чем было условлено. Столь решительно действовать побудило императора страстное желание почтить Паламу, и он всем делам предпочел то, чтобы устроить догматы по его воле. Итак, часть из этого он тотчас же осуществил, а другую часть тотчас же пообещал [сделать].
Тогда можно было видеть, как разделились настроения всевозможных людей, и одни из них теперь сделались только храбрее, показали еще большую твердость в вере и надежде на Бога и укрепили свой дух к доблестной борьбе и мученическим подвигам; другие сетовали сквозь зубы на зверства гонителей; а третьи съеживались от страха и трепета перед настоящими и явными ужасами, а от ожидаемых приходили в еще большее душевное смятение, чем от явных, и то прятались и скрывались, то выныривали на поверхность словно из врат адовых, и открывались тем, кому они доверяли, безмолвными стенаниями и скрываемыми слезами являя неявный огонь души. Ну да ладно.
6. В то время как это происходило таким образом и весь город превратился в сцену, где совершалось это торжество гонения, наступил назначенный третий день[909], в который мы должны были опять сойтись на второе заседание, и снова наша партия собралась у меня дома точно так же, как и в первый день, о чем я уже рассказывал. Но поскольку я, по указанным мною выше причинам, уже оставил всякую надежду на благополучный исход и ясно понял, что мне больше нечего противопоставить злобе, обрушившейся с противоположной стороны, и кроме того видел, что обыкновенные мои головные боли усиливаются от настоящих споров и [связанных с ними] мыслей, я счел за лучшее, простившись с этими собраниями и публичными речами, сидеть дома и, если мне надлежит что-либо претерпеть, претерпевать это дома, чтобы, если уж дом мой не видел меня в течение всей моей жизни благорасположенным к добродетели, то хотя бы, окрашенный последними каплями моей крови, узнал, пусть и поздно, что я стяжал [по крайней мере] эту одну добродетель, стоящую многого, а именно то, чтобы не считать жизнь стоящей многого.
Поэтому я возвестил другим, что нужно не медлить, а с готовностью отправляться, помогая моей болезни, поскольку истина требует теперь не доказательств и рассуждений — ведь она уже отвергнута и улетела в небесные чертоги, окутанная глубоким мраком, — но жертвы, мученических подвигов и худших лютой смерти тюремных заключений. «Потому что такой приговор [сказал я] вынесен нам вчера и третьего дня нашими противниками и власть предержащими и скреплен некими стальными и нерасторжимыми узами. Ибо более умеренные [наказания], которые были определены [людям] внешним и в большинстве своем принадлежащим к простому народу, частью уже осуществлены, частью еще осуществляются, а частью будут осуществлены, и никто из вас, я думаю, не пребывает в неведении относительно них, когда весь город охвачен столь сильным смятением. Итак, должно вместе выйти навстречу этой борьбе, не цепляясь за свою жизнь, но со всей решимостью. Ибо наделенным смертной природой, если и не сейчас случится умереть, то всяко придется умереть в будущем по доліу природы. И не стоит ждать бесславной смерти вместо смерти со славою».
Когда же они в один голос отказались и сказали, что не хотят без меня последовать приглашению императора и идти на столь варварские заседания, я, испугавшись, как бы противники, которые и так двигали против нас каждый камень, не воспользовались этим в качестве предлога, чтобы легко осудить нас в наше отсутствие, с большим трудом поднялся со своего сидения и вместе со всеми пошел туда, чтобы там умереть и тем самым положить конец и многолетним болезням моей головы.
Но едва мы дошли примерно до середины дворцового двора, как навстречу нам вышел один из ближайших сподвижников императора, отвел меня сторону и одного из всех ввел к императору, сказав, что у того есть какие-то личные тайны, которые он хочет обсудить со мной. Когда же я подошел, оказалось — неожиданно для меня, но, конечно, вполне намеренно с их стороны, — что здесь же присутствует и один из моих давних хороших друзей, который тоже был приглашен туда императором ради меня. Когда я сел между ними двумя, они начали поочередно говорить, подыгрывая друг друіу и пытаясь убедить меня, во-первых, обещаниями больших денег и всего остального, чего бы я ни пожелал. Когда же они не достигли этим своей цели, потому что я и слышать не хотел ничего об этом, она повели беседу с другой стороны.
909
Gregorius Nazianzenus, In sancta lumina (Oratio 39), в: PG, vol. 36, col. 345D. Григора поменял местами части первого предложения Григория Богослова.