А если кто-нибудь, дивясь оному Ксерксу, станет возражать, что он имел величайшие владения на суше и море и командовал армией в десятки тысяч солдат, чего в нашем случае вовсе не наблюдается, то [мы скажем на это, что] у него ведь не было полчищ бесконечных и нетварных божественностей и богов, но все его войска были тварными и смертными, как и он сам. Да и сам он свидетельствовал об этом, то смеясь, то плача: радуясь — потому, что он управлял огромными территориями на суше и море и командовал чрезвычайно многочисленной армией; печалясь же — потому, что все это было смертным и преходящим, и через сто лет не будет никого: ни его самого, ни кого-либо из тех, кто следовал за ним. Ибо тогда еще не было Паламы, и никого не было у этого великого царя во всем его огромном войске, кто бы мог сравниться с этим Паламой и сотворить искусственное бессмертие и нетварность, подобно киклопам, на земле сделавшим в древние времена, согласно мифам, для Зевса громы и молнии[928]. Теперь же такие опасения быть изгнаны и потоплены в глубоких водах Леты, поскольку и начальствующие, и те, кто из числа помощников, одновременно нетварны и бессмертны[929]. Ну да ладно.
Когда затем начали говорить и епископы, можно было слышать слова то пахнущие [рыбацкими] сетями и морем, то достойные [тружеников] лопаты и мотыги, то даже для [чистильщиков] печной сажи не годившиеся по причине невнятности, неблагозвучности и нечленораздельности речи. Короче говоря, за исключением епископских одежд, там было тогда не увидеть и не услышать ничего здравого.
А когда и мы захотели кое-что возразить, они невнятными и нечленораздельными криками и непрерывным стуком рук [по столам] заглушили нас и заставили молчать, как неистовые волны бушующего моря [заглушают] людей, тихо беседующих на береіу. Я уже не говорю о том, что они едва не дошли до того, чтобы разорвать нас на части, как вакханки Пенфея[930], как о том передают древнегреческие мифы. Мы подождали немного, ожидая, что нам представится хотя бы малая возможность сказать слово, но никто нас не слушал и вовсе не обращал на нас внимания.
Наконец император, бросив на нас грозный и разъяренный взгляд, сказал: «Как это мило, когда люди, крайне враждебно настроенные по отношению к моей воле, которых я не знаю, как и назвать, желают говорить серьезные речи в моем собственном доме и вопреки моему желанию!» И это говорил тот непредвзятый судья, что поклялся идти средним путем, не уклоняясь ни на одну из двух сторон.
Итак я, и без того был изнуренный сильными головными болями, получил скорбь ко скорби, поскольку противники не оставили мне и третьей части от всех моих учеников. Ибо, видев накануне, что очень многие из них обступили меня и многие сидели в непосредственной близости от меня, они жестокой ревностью возобновили и еще больше распалили свою к нам зависть и стали угрожать им конфискацией имущества и наказанием в виде лишения свободы, если кто-нибудь из них будет замечен в том, что присоединился ко мне на втором заседании. Поэтому те из них, кто был душой слишком слаб для такой борьбы и испытаний, тихонько устранились от близости ко мне, а другие все еще придерживались прежнего молчания — каждый, насколько ему хватало решимости и духа.
Итак, видя все это, а также и то, что император явным образом всячески боролся против меня, а еще — что епископы дышали на нас убийством5™, я встал и покинул судилище и одновременно увидел, что и вся моя партия выходит вместе со мной. Тут поднялся великий крик, поскольку император приказал алебардщикам (леЛекифороіс;)[931][932] удерживать нас и не позволять уйти, а мы предпочитали лучше умереть, чем оставаться смотреть своими глазами на этот разбойнический собор. Наконец почтенный Палама, сочтя, что наше отсутствие будет для него удобно, посоветовал императору отпустить нас. Ибо для них так будет проще, — говорил он, — обвинить нас в бегстве, а самим быстро привести к концу процесс против нас, чем при нашем присутствии и противоречии.
Поэтому, когда мы ушли, сторонники Паламы изо всех сил восславили императора всевозможными хвалебными гимнами, поскольку он наполнил паруса их планов попутным ветром, и такой лестью ублажили его душевное сластолюбие. Ибо как на скачках выделяют для конских состязаний подходящие для езды открытые участки, так и он привык всегда подставлять льстецам открытые уши. Теперь эти люди, делая и говоря по-своему, привели в исполнение все, чего требовало желание их души.
932
Цитаты из Паламы в греческом тексте отсутствуют. Ван Дитен предполагает (см. Dieten, Bd. 4, S. 299–301, Anm. 404.), что Григора собирался вставить их впоследствии, но по каким-то причинам не смог этого сделать.