Книга двадцать первая
1. Так обстояли дела, и таким образом окончилось второе заседание. Император же, оставшись на следующий день наедине с самим собой, понял, что их планы против нас будут неудобоисполнимы, если они не предъявят принятые решения нам лично. По прошествии двух дней он послал за мной и снова пытался сбить меня с пути своими обычными заискиваниями и обещаниями пресловутых царских подарков — не знаю уж, намеренно ли забывая, или невольно обманываясь и пытаясь уловить [в свое заблуждение] и меня. Ибо то, что он говорил и растолковывал не дважды только или трижды, но, так сказать, семью семь раз, и всякий раз терпел неудачу, он снова и снова пытался протащить и постоянно возвращался к тому же, как будто он говорит разным людям разное, а не всё мне и мне и одно и то же.
Но, говоря это, он еще и вменял мне в вину события трехдневной давности, порицая меня за то, что я якобы не понял его истинных стремлений и намерений, когда он ради непоколебимого мира выстраивал речь в «духе икономии (olKOVopiKCüç)[933] и разнообразил ее, ходя и [других] водя по некоему невидимому для большинства круіу и возвышая раз-
личные мнения большинства. Но я в ответ на эти и подобные речи привел ему обычные и даже более сильные возражения. Проведя за этими разговорами наедине большую часть дня, мы снова расстались, не удовлетворив [взаимных] ожиданий. Однако, он позволил [мне прийти] еще раз и обещал, что на новом заседании даст мне, как и следует, полную свободу говорить и не будет выступать в защиту Паламы и склоняться полностью на его сторону.
С тех пор[934] прошло шесть дней, прежде чем их сети против нас оказались достаточно подготовлены. То, в чем они потерпели неудачу в течение тех двух сессий, они теперь, как им казалось, исправили и улучшили, а потому уже с большей уверенностью вызвали нас на состязание. И снова мы были на заседании и царском судилище.
2. Мы сочли за лучшее с первых, так сказать, шагов отразить злые умыслы сидевших в засаде [противников], прочитав при всех священный Символ кафолической веры в качестве общего и обычного для [всех] православных исповедания.
Когда это было сделано, нами были публично зачитаны те из нечестивых учений Паламы, которые мы отобрали, как наиболее известные многим. Также были представлены и его писания, которые свидетельствовали совершенно ясно, что мы ровным счетом ничего не изменили. Так что ему было никак не отклонить от себя никакое из обвинений. Хотя он и часто предпринимал попытки делать это, но [так же] часто вынужден был и останавливаться, поскольку собственные его писания очевидным образом мешали ему и решительно его обуздывали. Большую часть из этого я опускаю по причине длины и избыточности. Ибо эти [его сочинения] были того же качества [что и прежние, всем известные]. Как про горькую морскую воду нельзя сказать, что та ее часть вызывает отвращение, а эта — нет, но вся она одинакова на вкус; так и все сочинения этого человека обнаруживают в себе одни и те же богохульства. Вероятно, в них можно найти различие в степени богохульности, но никакая их часть не лишена этого порока вовсе.
Итак, вот какие [его сочинения] были нами представлены, и вот что они содержали:…[935]
Некоторые из этих [цитат] были представлены мною еще на заседании первого дня [собора] и получили четкое опровержение, как я уже писал выше. Что касается остальных, то в отношении некоторых он и сам признал, что ошибочно выразился, и обещал исправить это, но смысл — он настаивал — был верен во всех них. Когда же он начал это доказывать, то ни в одном из святых не находил себе союзника, если только не сливал воедино [разные их высказывания], не искажал их и не перетолковывал, словно боролся с самим собой. Ибо тот, кто не в состоянии даже собственные выражения привести в соответствие со своим же смыслом, поневоле борется с самим собой. А борющийся с самим собой вряд ли может быть согласен с кем-то другим; вряд ли он сможет удержаться от того, чтобы извратить все Писания — где по невежеству, а где и по упрямству и душевной испорченности. Ибо разум (Aôyoç) дан всем людям, а хороший характер — не всем, и не всем дано благоразумие (cruvecnç), хорошо управляющая разумом (тоѵ Аоуоѵ). Поэтому, потерпев поражение на всех фронтах и будучи заставлен замолчать, отнюдь не имея надежного убежища, он снова предпринял отступление на Фавор, приведя в качестве предлога Варлаама и его жизнь, и прочее, что походило на плетения неких пауков и потому легко и очевидно опровергалось. Один лишь император явно поддерживал все это совершенно неподобающим образом, но в присутствии столь многих людей не мог скрыть несправедливость [своего суда].
935
Буквально: «чаши тех клятв смешивались и сливались [с водой]»
(KQaxfjQEÇ ÖQKÜTV EKEÎVÛTV àvEKÎQVaVTÔ T€ KCÙ OVVEXfOVTO).