В общем, я лишь кратко указал на это, а затем — частью из-за упомянутой несправедливости, частью же из-за моих головных болей — оставил бороться моих мудрых союзников. Также мне пришло в голову, что я до некоторой степени собью с Паламы его спесь, если вместо себя пошлю выступить против него одного из своих учеников, дабы тем посрамить его еще сильнее. Ибо если бы я напрямую дискутировал с ним и спорил с его глупостями, для него это было бы честью, а для меня — ни в коей мере. Итак, потерпев сокрушительное поражение от этого юноши[936], Палама в глазах всех там присутствовавших навлек на себя такой позор и столько едких насмешек, что об этом говорили буквально все. Так что Палама стал для всех общей темой, и все всласть над ним смеялись.
Но затем наступила ночь и заставила [всех] вспомнить о возвращении домой, а в особенности наших, которые были голодны и должны были проделать большой путь пешком в разные концы города, лишенные всякого попечения и ставшие в результате этого гонения как бы изгоями и бездомными. Ибо этим беспристрастным судьям, поклявшимся блюсти совесть от любых сделок, после [принятия] окончательных решений, [вынесения] совершенного осуждения и [определения] наказания пришлось составлять [новые] суды и следствия. И только три из двух десятков глав были рассмотрены — и то вынужденно и с большим трудом, — и когда в результате этих трех [рассмотрений] Палама понес публичное поражение, остальное был отложено до следующего голосования. При так сложившихся обстоятельствах [император] прекратил рассмотрение [заблуждений] этого человека и распустил собрание.
3. Но Палама никак не мог ни успокоиться на этом, ни умерить немного свою гордыню, поскольку планы его нашли, таким образом, конец самый что ни на есть далекий от того, чего он ожидал. Ибо тщеславие, когда оно не достигает желаемого, порождает некое неистовое бесстыдство, порабощает всякую свободу души и всецело разрушает основы любви. Поистине, это не понравилось даже самому императору, обещавшему быть крепчайшим оплотом и стеной, которую никто не сможет легко пробить, несмотря на все старания. Так что все те [решения] немедленно обращались вспять подобно Эврипу[937], вино тех клятв разбавлялось и теряло свою крепость[938] и попирались все договоренности, соглашения и мирные обещания. И снова ночь напролет они разрабатывали противоположные [тем обещаниям] замыслы и планы, перебрасывая их, словно игральные кости. Итак, эти предводители [нечестия], задумав [осуществить] против нас на последующих заседаниях интриги, которые, как они полагали, могли бы загладить их собственную трусость и вместе с тем как можно скорее устранить нас, столкнув в бездну погибели, объявили общее собрание и принесли доброе имя справедливости в жертву неправедным и нечестивым намерениям.
А мы явились [на собор], с одной стороны, не очень-то охотно, а с другой — очень даже охотно. Неохотно — поскольку от нас не укрылось то, что было задумано против нас и частью было уже осуществлено, а частью еще только ожидало исполнения в самом ближайшем будущем и что делало наш приход туда бессмысленным; охотно же — так как, обращая свои взоры к Боіу и проходя эту стадию борьбы под Его, как распорядителя и судьи соревнования, присмотром, мы не лишали себя надежд на лучшее будущее, хотя бы настоящее время и не признавало власть православия, подтвержденную долгим временем и многими книгами святых, всякую возможность свободно говорить отнимало у нас и дарило тем, кто легко совершал по своей воле неуместные поступки, и спешило всеми средствами разрушать и уничтожать дворцы истины, поскольку никто не хотел ни слышать, ни помышлять ни о божественном воздаянии, ни о человеческом стыде.
Когда же судилище было таким образом организовано, я, зная и видя, что император хотел начать с того, чтобы обрушить на меня слова, движимые великим гневом, насколько было возможно, сам парировал первый натиск, сказав: «Давайте вернемся к заявленной первоначальной теме, чтобы беседа, идя по порядку, нашда себе благоприятное завершение. Ибо иначе мы немедленно наткнемся, так сказать, на пагубные кручи, ущелья и утесы и будем блуждать хуже Одиссея, и настоящее время принесет нам не прекращение смущений, но начало все новых и новых смущений и одни гонения за другими». Когда император, вопреки своему душевному настрою, усдышал это, случилось так, что он, хоть и неохотно и не без насилия над собой, все же уступил немного, чтобы только отвести от себя подозрения и негодование присутствующих.