Затем вошел чтец и начал с четвертой главы. Ибо первые три были зачитаны и осуждены на предыдущем заседании, поскольку автору-богохульнику отнюдь не удалось ничего исправить, ибо это было не легче, чем придать камням способность видеть. С трудом и большой неохотой позволив обсудить один или два пункта, Палама, будучи снова посрамлен, потерял терпение, особенно, когда увидел, что и из дружественных ему епископов некоторые возмущены крайней абсурдностью этих богохульств и начинают уже производить смущение в этом собрании и прямо и неприкрыто насмехаться над ним, говоря, что не могут больше терпеть поношений от правителей и подданных за попытки покрывать такое множество богохульств и не хотят за чужие грехи навлекать погибель на свои души. Так что еще немного, и они стали бы воевать друг с другом, поскольку возникшего между ними внутреннего спора, разгоравшегося все сильнее, было достаточно, чтобы церковные волнения и без нашего участия легко обратились бы в штиль.
Ибо Палама, не имея возразить ничего вразумительного, досадовал и то раздражался и попусту набрасывался на тех [епископов], то порицал императора, открыто обвиняя его в предательстве, поскольку он [по его мнению] вопреки их соглашениям полностью уступил его обвинителям, позволяя им возбуждать присутствующих против него. Поэтому он постоянно вертелся в кресле, с одними перебраниваясь скорее дерзко, чем едко, и скорее едко, чем по делу, а другим угрожая карами более тяжкими, чем был силах [навлечь на них]; а то через служек тайком передавал на ухо императору свое невыразимое волнение.
А император, который и раньше-то не вполне воздерживался от того, чтобы поддерживать его время от времени в борьбе, метая в нас издали стрелы [гнева] и острейшие мечей слова [обращая] против нас в его защиту, теперь открыл все врата этой театральной сцены и явственно изрыгнул на нас огонь злобы — не чужой, не позаимствованный откуда-то извне или новоприобретенный, но свой собственный, внутренний, всецело перемешанный со свойственными ему от природы страстями и воспылавший теперь у него из глубины души подобно сицилийскому ошю, о котором мы слышим, что его выдувают из кратеров [Этны] подземные вихри, — желая принести в жертву своему друіу Паламе, словно какому-то боіу, не только то, что земля и море производят как приношения кошелькам и столам [и] не [только] то, что способствует наслаждению, но [хотел] принести ему в качестве жертвы также и глумления над нами, обвинительные приговоры и разнообразные смерти.
Итак, отбросив мои слова, как нежеланное и весьма ненавистное бремя, и обратив лицо к сторонникам Паламы, этот клявшийся быть беспристрастным судья предоставил им весь свой слух и сердце и позволил им свободным и бессовестным языком говорить и зачитывать все, что они хотели, отнюдь не опасаясь ни с чьей стороны никаких враждебных или полемических словесных нападок. Ибо даже смущавшимся епископам он угрожал крайними бедствиями и тем заставил их трепетать и молча дрожать.
Итак, когда были прочитаны подборки цитат из писаний, то в отношении одних наиболее разумными людьми было показано, что они имели другой смысл [нежели в них вкладывали паламиты], отнюдь не соответствующий предлагаемой ими интерпретации, а другие были [ими] обрублены и всячески извращены. Ибо те, что необходимы для здравых учений, казались им непригодными для их целей, а необходимые им были опасными заболеваниями и страшными язвами для здравых учений. Поэтому и здравое употребление тех [цитат], обладанием коими они так кичились, они безбоязненно превращали в нездоровое.
Обо всем, что было тогда сделано незаконно, и о том, какие из их отвратительных догматов были утверждены, мы расскажем в дальнейшем со всеми подробностями. Потому что, когда у меня будет досуг и я получу, с Божьей помощью, должную свободу говорить, я легко смогу изложить все это по порядку, а затем привести и соответствующие возражения, попарно и во взаимной связи одного с другим, опираясь на безупречные свидетельства и образцы — слова святых, чтобы это послужило последующим поколениям оружием против их[939] нечестия и неким оплотом и щитом [для защиты] благочестия, против которого они воюют. Ибо [сейчас] постоянные головные боли день и ночь обрушивают на меня угрозы смерти, а еще большие скорби, гораздо худшие [многих] смертей, причиняют мне треволнения Божией церкви, постоянно подвергающейся нападкам.
Не буду уже говорить об интригах и разнообразных кознях паламитов, простиравших ко мне убийственные руки, день и ночь жаждавших моей крови, и об опасении, как бы мне, которому случилось точно знать эти факты как лично видевшему, слышавшему и пережившему все на своем опыте, не
939
Весьма темный пассаж. Ван Дитен, также отмечающий невразумительность этой фразы, предполагает затем, что под ßaaiAucr) oùcîa (что мы перевели как «императорский дворец») надо понимать собственно троны императора и патриарха, стоявшие в центре зала, а «сферы и полусферы» образовали из себя паламиты, окружившие их и оттеснившие антипаламитов к краям (Dieten, Bd. 4, S. 304, Anm. 421); но, возможно, здесь имеются в виду апсиды и купола, отражавшие звуки.