581
пришлось расстаться с жизнью прежде, чем я смоіу передать все это, и как бы в результате не померкла сила истины и не произошли бы большие трудности для тех, кому в будущем придется отыскивать следы прямого пути божественных догматов, если странные и разнообразные тернии, волчцы и сорняки так разрастутся, что сделают трудноразличимыми воспоминания о прежнем благоденствии [церкви]. Потому что они вооружают свои убийственные руки не только против меня, но даже изымают большие куски священных книг, вырезая острыми ножами целые развороты и тетради и выкидывая из божественных Писаний те [отрывки], которые им не развернуть в угодную для себя сторону посредством незаконных толкований, поскольку они несут в себе сильную и неодолимую противодействующую [им] силу[940]. Ибо не трепещущим отрезать головы людям вряд ли покажется великим [грехом] удалять главы из благочестивых писаний.
Но возвращаюсь [своим повествованием] туда [на собор], чтобы, упомянув, в качестве примера, одну-две вещи из того, что там было сделано в тот день незаконного, показать льва [узнаваемого, как говорится] по его когтям и ткань по ее кайме. Ибо, поскольку было так решено, что нам больше нельзя говорить, а можно [только] молчать, им же, наоборот, нельзя молчать, а очень даже можно свободно говорить все, что им угодно, то собрание это оказалось объято сильным волнением и шумом, как это бывает с кораблем, когда свирепые ветры взбаламучивают море, а громы с неба сотрясают[941] окрестный воздух, захлестывают всякий слух и лишают речь всякого смысла. [И это] не только от того многоголосого крика, шквала и беспорядочности речей: еще больший шум производило в собрании также стучание руками, случавшееся не. как-то периодически, по некоторым неожиданным случаям, но [производившееся] вполне намеренно, чтобы нам не было слышно ничего
из того, что [ими] там беззаконно провозглашалось в качестве новых догматов вопреки обычаям церкви Божией, и мы бы не решились ни на малейшее проявление противоречия.
Тем не менее, хотя мы и не расслышали все отчетливо, нам хватило того, что мы расслышали большую часть, чтобы заключить отсюда и о природе того, что мы нечетко расслышали. Потому что и это не вполне утаилось от нашего слуха. Ведь отголоски непрерывного звучания всего этого, отбрасываемые сферами и полусферами, окружавшими со всех сторон этот императорский дворец, и похищавшие оттуда некие подобия следов [речей], человеколюбиво, так сказать, приветствовали нас, оказывали нам гостеприимство и таким образом облегчали скорбь нашей души[942].
Дело тогда пошло так плохо и богохульства получили такую свободу посреди этого странной и невежественной группы епископов, что общим решением императора и патриарха вместе со всеми ними, в большинстве своем испугавшимися власти правителя, было подтверждено, что, хотя божеством в некотором смысле называется также и сущность [Божия], в собственном смысле несотворенным и полностью отличным от божественной сущности божеством называется энергия, которая сама по себе является чем-то не имеющим сущности (àvouaiov xiva каѲ' aûxfjv оистаѵ), однако разделяется на различные более частные нетварные энергии, такие как сила, мудрость, жизнь, истина, свет, суд, опьянение, сон[943] и другое, для чего человеческим недоумением [перед величием Божиих даров] были изобретены некие имена. Затем ими было также постановлено, что это не сущность [Божия] освящает хлеб, которого мы причащаемся, или божественное крещение, которым мы крестимся, а некая несотворенная благодать и энергия, являющаяся иной по отношению к божественной сущности и всецело от нее отличающаяся. Так-то вот бес посмеялся бессовестно над этим собранием и судилищем.
Итак, у нас, видящих и слышащих это — о, справедливость и терпение Божие! — слезы рекой полились [из глаз], и мы молча поникли головами. Ибо бесполезны любые слова об исполнении долга, когда среди слушающих существует единодушие в худшем. Настала уже глубокая ночь и недавно были внесены зажженные факелы, когда епископы вместе с патриархом начали с великим гневом, вскакивая, распускать руки против нас, [хотя и] не терпевших даже слушать такие вещи, но испускавших [в небо] бездымный дым [скорби из нашей] души одними лишь безмолвными вздохами, ведь в настоящее время мы не могли иным способом утолить пламя нашей ревности и обнажить боль наших утроб, поскольку внезапно оказались в таких [бедственных] обстоятельствах и среди столь диких зверей, что нам ни теперь было не встретить ни от кого по отношению к себе ни малейшей вежливости и человеколюбия, ни в дальнейшем не приходилось ожидать. Да и с чего бы ждать каких-то здравых действий от необразованных мужиков, пришедших судить о божественных догматах, будучи, так сказать, в один день возведены на епископство от весла и глиняного горшка, и весьма нуждавшихся во всестороннем и длительном перевоспитании и формировании, чтобы показать хотя бы некую тень образованности, не говоря уж об обстоятельном знакомстве с каким-нибудь выдающимся искусством? Ибо очень трудно долго таить врожденную порочность, скрывая ее под противными природе образами добродетели. Ведь противное природе, будучи насилием над ней, постоянно ее тяготит, поскольку она не может долго терпеть лишение свойственной ей свободы, но находит это невыносимым и вновь оживляет [свой прежний] нрав, пока не вернется к свойственной ей от природы привычной порочности.
940
Про опьянение и сон см.: Pseudo-Dionysius Areopagita, De mystica theologia, в: Corpus Dionysiacum II: PseudoDionysius Areopagita, De coelesti hiérarchie, de ecclesiastica hiérarchie, de mystica theologia, epistulae, ed. G. Heil and А. М. Ritter (Berlin, 1991) (Patristische Texte und Studien 36), p. 146.14, 147.1; idem, Epistulae: Ad Titum episcopum (Ep. 9), 1.33,5.6,6.1,13 (Ibid.).
942
Cp. Joannes Chrysostomus, Expositiones in Psalmos, в: PG, vol. 55, col. 167D; De incomprehensibili dei natura (= Contra Anomoeos, homiliae 1–5), Нот. 2.45, в изд.: Jean Chrysostome, Sur l’incompréhensibilité de Dieu, éd.