Итак, во-первых, они, словно звери, бросились на тех двух наших епископов[944], являя дикость нрава и произнося неприличные и безумные слова, разорвали [на них священные] одежды, сорвали знаки епископского достоинства, вместе с которыми они вырвали и волосы из бород этих несчастных — не нарочно, а просто так уж получилось в порыве безудержного насилия, не оставлявшем времени, чтобы посмотреть и в темноте обратить внимание на то, что они делали и каковы были последствия этого. Потому что факелоносцев с ночными светильниками они в спешке оставили позади себя, и собственные их тени скрывали от них наказуемых, так что они не заметили, как совершили свои преступные нечестивые дела еще более разбойнически, чем сами того хотели. Ибо всякий гнев слеп. А если гневающийся еще и принадлежит к числу грубых и необразованных людей, то горе тем, на кого он обрушивается, изливая [гнев] худший всякого пламени, которое, распространяясь на все лежащее перед ним с превышающей любые ожидания стремительностью, пожирает все, истребляет и портит.
Затем они силой похитили из моих рук учеников, которые, оставаясь со мной до конца, сражались вместе со мной на этом ристалище и поддерживали меня в этих словесных баталиях, подобно породистым щенкам, чью готовность непрестанно лаять в нужное время хвалит и великий Златоуст, отмечая преданность этих животных, и говорит, что Бог одобряет людей, лающих, словно собаки, в защиту благочестия[945]. Некоторых
из них отправили в ужаснейшие тюрьмы, а другим угрожали самых страшными бедствиями, если они добровольно не откажутся от всякого общения со мной. Большинство, как я уже говорил, испугавшись наказаний, которыми им угрожали еще за день до того, тотчас же отреклись от общения со мной и бежали, рассеявшись кто куда по темным углам. Это было тогда же, когда и упоминавшийся епископ Тирский[946], бывший одним из епископов церковной провинции Антиохии, самым наглым образом изгнанный оттуда, отказался от участия в дальнейших соборах и, запершись в своем доме, невольно стал проводить безмолвную жизнь [монаха]. Ну да ладно.
Мне же лично они до сих пор не сказали ничего плохого или неприличного и позволили идти домой с упомянутыми двумя епископами и с теми выдающимися учеными мужами, о которых я говорил, что они вместе со мной боролись до самого конца.
4. Но через несколько дней они, послав [стражей], заключили и нас под домашний арест, предписав нам не пятилетнее молчание, подобно древним пифагорейцам, но вечное и особенно неприятное — не только потому, что недобровольное и вынужденное, но и потому, что нам вдобавок запретили и писать, и видеть, и слышать кого бы то ни было. Они лишили нас не только знакомых и друзей, не только родственников и соседей, но и всех помощников и прислужников, которые обычно бывают опорой в старости. Так безжалостно и собственноручно напали на наши души и так зверски воспользовались нашими несчастными обстоятельствами или, лучше сказать, сами стали для нас обилием несчастий те, кто хвалился тогда, что они пастыри церкви. А карающие злых молнии, казалось, отдыхали и спали. Ведь правда — если бы они испытали удар
с неба и ощутили бы безумие и неприличие своих слов и поступков, они, пусть и поздно, сделались бы лучше себя самих. Такие вот дела.
Мне же, видевшему, как стремительное течение зла все усиливается и никак не думает пресытиться нападками, наносящими вред жизненно важным [центрам] церкви Божи-ей, оставалось бы только скорбеть и плакать, если бы слова древних мудрецов не охлаждали бы пыл моей души, приводя мне [на память] изменчивое течение. Ибо что определяется не правилами и законными установлениями, но случаем и силой власть имущих, то и идет всегда неровно, подобно морским приливам и отливам и происходящим от них переменам [течения] в Эврипе. Поэтому ни радости никогда не позволено оставаться надолго без слез, ни печали быть раз и навсегда без примеси радости, но все перемешано одно с другим. И из этой переменчивости [судьбы] и игры случая, вторгающейся в различные [человеческие] жизни, люди разумные, обращая внимание [на обстоятельства], могут, словно из букв и слогов, узнавать некоторые из сокровенных в [обычных] предметах тайн и не смущаться и не удивляться необычности явлений, но и посреди невзгод, в особенности [претерпеваемых] ради Бога, твердо и мужественно держаться постоянства в своих убеждениях. Ибо жизнь человеческая подобна загадке, и посредством [чего-то] одного совершается [совсем] другое, благодаря заботам мудро все устраивающего провидения, хотя это и ускользает порой от нашего разумения. И [разные события] кажутся по отношению друг к другу то враждебными и противостоящими, то вдруг сплетаются в единстве и гармонии, хотя бы между ними и были большие временные промежутки.
946
Basilius, De spiritu sancto, 30,78, в изд.: Basile de Césarée, Sur le Saint-Esprit, éd. B. Pruche (Paris, 1968) (Sources chrétiennes, 17 bis) (TLG 2040 003).