С такими, думаю, сталкиваясь людьми, впадшими в ересь духоборцев, и великий в богословии Григорий говорит: «Настолько я к вам привязан, настолько уважаю эту благочинную вашу одежду и цвет воздержания, и эти священные сонмы, и почтенное девство, и очищение [души], и всенощное псалмопение, и нищелюбие, и братолюбие, и страннолюбие, что согласен быть отлученным от Христа[975] и пострадать, как осужденный, только бы вы стояли с нами, и мы бы вместе прославляли Троицу. Ибо о других, явно умерших, что и говорить? Их воскресить [возможно] одному лишь Христу, оживотворяющему мертвых Своею силой. Они дурно отделяются [друг от друга] местом, будучи связаны учением, и столь же несогласны между собой, сколь и косые глаза, устремленные на один предмет и разнящиеся не зрением, но положением, хотя их и должно винить [только] за перекос, но не за слепоту»61*.
Я же, находя эти слова отлично подходящими к настоящей ситуации, имею и от себя сказать кое-что еще. Упразднена всякая любовь, всякое утешение и обнадеживающее дружеское слово. Нигде нет братского милосердия, нигде нет слезы сострадания. Вот почему я также вспомнил эти слова Соломона: И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — разум, и не друзьям — твердые надежды, но время и непредвиденный случай случится для всех них от Бога[976][977], превышающий всякую человеческую мудрость и силу и посрамляющий всякое человеческое самомнение и гордость. Поэтому-то я и решил, что нужно молчать и просто дивиться на внезапные повороты [в течении] житейской игры и прежде смерти не называть никого блаженным[978]. Ведь и знаменитый Дарий, когда был при смерти от предательских ударов и ран и, захотев пить, попросил воды, а никого не было с ним, преследуемым [врагами] в пустынной и непроходимой земле, кроме одного простого человека, который принес ему воды и прохладил его перед смертью, глубоко вздохнул и со слезами на глазах сказал: «Вот крайнее из моих несчастий — что я принимаю благодеяние и не моіу отблагодарить за него надлежащим образом»[979].
Я же, в отсутствие всех знакомых, друзей, домашних и соседей сидя один в моей лишенной всякого утешения темнице, нахожу наибольшим и крайним своим несчастьем не то, что я совершенно не в состоянии надлежащим образом отблагодарить подавшего мне стакан холодной воды, но то, что у меня даже и нет никого, кто бы оказал мне эту услуіу. Так что я терплю, довольствуясь тем, что у меня есть Господь, видящий тайное, свидетель [причиненной мне] несправедливости. Но я возвращаюсь туда, откуда отклонился.
6. Варварский и убийственный дух этих душегубов не знал покоя. Имея расположение императора попутным ветром, надувавшим паруса их желания, они легко проплывали всякую Сциллу и Харибду, и ничто им не препятствовало. Поэтому, зачитав во всеуслышание богохульные догматы и те нечестивые книги, где были перемешаны оскорбления нам и благочестию, они предсказаниями [взятыми] из собственных сновидений тотчас же вполне убедили императора сослужить, облачившись в царские регалии, литургию вместе с патриархом и паламитскими епископами и собственноручно возложить эти книги на святой престол[980], [как] новое приношение новой религии бесконечно бесконечному множеству новых богов и божественностей. Тем же, что более всего подталкивало его к этому действию, были прорицательские треножники сновидцев, обещавшие ему больше власти над сушей и морем, если он подтвердит таким образом их догматы.
Это, по их мнению, было посрамлением нас и православия, а на самом деле эти писания рисовали картину их умонастроения и были памятником нечестия. Потому что слова иногда являются образами дел — когда они еще «прежде действий рассматриваются в тайниках ума и неким образом рисуют там цели [действий], — а иногда иным образом становятся образами души — когда, по внутреннем рассмотрении, и сами становятся делами, являющими, так сказать, запах души и показывающими внешним ее состояние и расположение. Вот и эти писания являют внешним картины внутреннего неправо-славия и зверского нрава [их авторов] и яснее лучей полуденного солнца высвечивают [царящую в их душе] мерзость крайнего запустения[981]. Но это богоненавистное приношение, возложенное на святой престол, не было принято божественным судом, который тут же послал наказание, соответствующее их дерзости.