И если это справедливо для других дел, и большинству судебных разбирательств по вопросам денег и недвижимого имущества требуется личный присмотр и зачастую необходимо много времени, и суды ради точности и надежности требуют одновременно рассмотрения и слушания, то как не догадаться, что в данном случае, когда речь идет о догматах церкви, этот избыток [тщательности] гораздо более необходим?
Итак, эти новые писания должны были быть предоставлены мне и долгими днями и ночами исследуемы мною со многими и тщательными изысканиями. Ибо «новые слова, — говорят мудрецы, — влекут за собой и новые суждения»[990], если [только] новатор — это не кто-то исполненный Бога и такой, каким был тот боговидец Моисей, что провел многотысячную рать евреев через влажные пучины моря как через безводные[991] и, наоборот, сделал так, что из безводной скалы потекли [им] моря воды[992]. Ибо повелением и помощью Бога отменяются и законы природы.
А если он из тех, кто поднимается утром от наслаждений и ночного пьянства, то из этого в силу необходимости проистекают для издавна установленного государства всевозможные злые болезни, внедрение различных ересей и разрушение догматической гармонии и всякого законного порядка. Поэтому-то и нахождение истины не стоит считать таким делом, которое легко дается и к которому можно относиться беспечно. Ибо полезное, как известно, не растет само собой, подобно терновнику в рощах, но главное благо души природа соединила с большими трудами и окружила пролитием многих потов. Но какое иное благо для души ценнее несомненной точности веры в Бога? Болезни тела зовут [к больному] врачей, чтобы те их исцелили; и даже если их старания окажутся не достигшими цели, вред не настолько страшен и не длится дольше настоящей жизни. А недуги божественных догматов не реки крови проливают, но самой вере наносят вред — бескровный, но в высшей степени погибельный и причиняющий вечную и бессмертную смерть душе, которой не достоин весь мир[993][994].
Вот почему мы должны публично говорить об этих вещах и, прежде всего, о тех письменных исповеданиях, выражающих покаяние в допущенных ошибках, дабы раскол в церкви не стал еще хуже. Если же вы не хотите этого, то какая еще нужда в свидетеляхВместо тысяч обвинений вы сами явно изобличили себя, поскольку вы ненавидите прямоту и отвращаетесь от света истины. Ибо всякий, — говорит [Господь], — делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличилисъ дела его, потому что они злы[995]».
Так сказал я, а они обещали принести эти свежие и новорожденные постановления и томосы. Что же до расписок, требуемых оными божественными и вселенскими соборами отцов, и покаяния за ошибки, то это было для них совсем неприемлемо. Они со всей решительностью отказались, заявив, что Палама ни в коем случае не напишет ничего такого и в неписьменной форме ни перед кем из нас не будет каяться за то, в чем он погрешил. Да и как бы это им понравилось, когда они были его единомышленниками и подобное требование относилось также и к ним? Так что они встали и ушли, чтобы донести сказанное до императора, патриарха и других епископов, а я остался дома влачить затворничество, на которое я был осужден, как и вчера, и третьего дня.
2. Однако же другим слышавшим [наши слова] это понравилось, и они решили, что надо предоставить нам требуемые документы. Паламе же эта мысль показалась невыносимой, тяжелее всякого Олимпа, и весьма несовпадающей с его желанием. Поэтому, исполнив гнева разум и сердце, он пошел к императору и заявил, что скорее претерпит любое страдание, чем согласится на это, и скорее предпочтет умереть, чем дать Григоре расписку. «Ибо нельзя позволить, — говорил он, — так скоро перейти к письменным и неписьменным опровержениям этих [догматов]. Все наши труды пойдут насмарку, и, убегая от дыма, мы, как говорит пословица, впадем в огонь. Думая иметь короткую передышку, полностью от него избавившись, мы тут же сами добровольно навлечем на себя еще большие бури и моря споров».