Вопия это и тому подобное и горько сетуя, он убедил всех, среди прочего, и в том, что следует частным образом и по тайным каналам сообщать эти новые решения и догматы другим — ближним и дальним, живущим по всей земле и морю, которые, как он надеялся, благодаря своему невежеству станут легкой добычей его религии — и одному лишь мне полностью запретить не только зрением прикасаться к ним, но даже и
просто о них слышать, дабы никакие их следы ни в коем случае никогда не доходили до меня.
Поэтому они еще сильнее заколотили мои двери, чтобы никакое дуновение воздуха тайно не донесло до меня какой-нибудь слух оттуда, и поставили охранниками спереди и сзади, слева и справа, всех моих соседей, каждый из которых давал обет вести монашескую жизнь, любить ближнего, как самого себяш, посещать заключенных в темнице[996], утешать страждущих и жаждущему подавать чашу холодной водыш, не говоря уж о других проявлениях сострадания, обычных даже у варварских народов по отношению ко всем соплеменникам и чужакам, поскольку естественная склонность ведет к умягчению души. Но эти люди стали для меня хуже зверей и намного суровее тех, кто им приказал [мучить меня], так что я тысячу раз предпочел бы жить в горах с дикими зверями, чем с этими людьми. Так что более жестокими, чем иноплеменники, оказались для меня ближние, которые дошли до такого зверства, что оклеветывали некоторых людей, проходивших через двор моего жилища, на основании одного лишь ничем не обоснованного подозрения, вообразив себе, что они якобы приветствуют меня, на что [на самом деле] никто никогда не решался.
И кто же это был? Те, что в различных превратностях судьбы пользовались долговременной и разнообразной дружбой с моей стороны и никогда не испытали от меня никакого зла, кроме того, что я часто становился для них препятствием к общему растранжириванию священных предметов и [удовлетворению] низкой алчности каждого [из них в отдельности].
Ибо я еще с юношеских и детских лет поместил себя в этот монастырь и пробыл там до сегодняшнего дня^разменяв уже шестидесятый год моей жизни. В течение всего этого времени
644
645
я, с Божьей помощью, стал для этого места посредником многих благ и много [трудов] подъял вместе с оным мудрейшим мужем[997][998][999], принявшим этот монастырь [на свое попечение] и обновившим его своей щедрой рукой и ревностным духом. Я помогал ему во всем, что для него и для меня было полезно и что внушала мне сила привязанности. Поэтому он, умирая, и доверил мне попечение над монастырем и надзор за наиболее ценными и важными монастырскими имениями и сделал меня в некотором роде своим преемником. А теперь все, кого я, придя сюда в начале, нашел подвизающимися [в монашестве], давно умерли, а все нынешние насельники в разные времена поступили в обитель с моего согласия.
По причине всего этого почтенные отцы и братья должны были бы выказывать нам знаки дружбы и духовной любви, но они как быки окружили меня6**, улучив момент, которого, по-видимому, долго ждали. Как звери, обитающие в сокровенных местах6*9, они скрежетали на меня зубами своими[1000], воздавая мне злом за добро[1001]. Они раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий[1002], утвердились в злом намерении[1003], изострили язык свой, как меч[1004], и сказали: «Кто увидит? Пойдем и истребим его, чтобы не вспоминалось более имя его»[1005]. Ибо теперь мне пришло время говорить слова пророка [Давида]. Всю жизнь я повторял их, но никогда прежде не случалось мне так основательно убедиться в их точности, как недавно, когда я из личного опыта понял, сколько и каких неутолимых скорбей он горько питал в своей душе. Потому что не иначе можно в точности узнать природу вещей или явлений, нежели пройдя через все, как следует, и приобретя опыт, соответствующий каждому из них. Поэтому-то, как мне кажется, некоторые из древних говорили, что подобное познается подобным (тф ôpoLCü то ороюѵ уіѵестѲаі yvcoQipov)[1006]. Ведь если кто еще не похоронил своих родителей, у него не возникает ни соответствующего восприятия этого горя, ни подлинного знания о нем, когда он видит соседа, с которым приключилось подобное, но он остается настолько же нечувствительным к страданию [ближнего], насколько и слепые от рождения бывают безразличны, когда их позовут судить о цветах. Кто сам не терпел зубной боли, не соболезнует, когда другой страдает от этого. И если кто не замерзал, оказавшись нагим в разгар зимы, то он ничего не почувствует, когда мерзнут другие. Ибо у каждого [чтобы сострадать] должно быть некое воспоминание и соотнесение с [собственными] прежними переживаниями, как с архетипом.
1003
Ср. Empedocles, Fragmenta, Fr. 109.5, в изд.: Die fragmente der Vorso-kratiker, hg. H. Diels und W. Kranz, Vol. 1 (Berlin, 1951й; repr. Dublin/Zurich, 1966).