Так что, когда я и сам попал в такое кораблекрушение, я пользуюсь его словами, потому что более подходящих мне не найти. Как и он, я вопию к Боіу, дабы Он избавил меня от [людей] злых[1007] и от языка лукавого[1008], и от клеветы человеческой[1009], а не от зверей. Потому что звери едят плоть и кровь, а эти истощают силу души.
3. Но, по прошествии многих дней, в течении которых ситуация оставалась прежней, пришел ко мне патриарх. Не знаю уж, по собственной ли инициативе или по поручению императора, но пришел. Он не предоставил мне никаких документов, которых я просил, но выказал доброжелательные и изысканные манеры, способные, как он считал, произвести впечатление и убедить меня. Они выражались в максимальном ко мне уважении, что было весьма несвойственно его природе. К этому он для более эффективного достижения своей цели приплел и всячески выставлял и долгий и трудный путь от дома, при том что тело его тогда якобы изнуряла некая болезнь. Затем он обещал мне много хорошего, если я соглашусь принять [церковное] общение с Паламой без всяких возражений. «Я понимаю, — сказал он, — что такие словесные перепалки свойственны Гомеру и Платону, твоим учителям. Да, они были мудры, но, не приняв Христа, они были отвергнуты как еретики. Так что, как пришедшие после [них] соборы святых отцов, апостолов и пророков ниспровергли их, хоть и были без образования, так и я, необразованный, ниспровергну твою мудрость, и исполнится реченное пророком: Где мудрец, где книжник?[1010][1011]»
Потратив и в этот раз впустую слова, подобные прежним, мы расстались без какого-либо результата. Ничего из того, чего он хотел и чего ради так утрудился, не было сделано. Ибо мне было не нужно [говорить] много слов этому грубому и сердитому человеку, которому легче было бить [собеседника] языком и руками, чем просто говорить. Поэтому, позаимствовав [слова] у божественного отца Василия, я сказал кратко: «В том одном я осмеливаюсь похвалиться о Господет, что никогда не имел ложных представлений о Боге, но какое понятие о Боге я приобрел с детства от блаженных родителей моих и воспитавших меня, то и возрастало во мне[1012]. Веру же приемлем не иными новейшими [учителями] для нас написанную и сами не дерзаем преподавать порождения своего ума, чтобы глаголов благочестия не сделать человеческими; но чему научены от святых отцов, то и возвещаем вопрошающим[1013]». Так обстояло дело.
А на следующий день пришло много снова посланных оттуда церковных начальников и с ними один из моих учеников, прямо [как] второй Иуда[1014]. С тех пор, как он облекся в монашеские одежды, он пострадал так же, как и тот, когда взял в руки спасительный Хлеб с [Тайной] Вечери. Ибо как с тем случилось, что в него сразу же вошел дьявол[1015], примерно так же и в этого человека явным образом вошел дьявол, едва он переменил одежды. Потому что в злохудожной душе, — как говорят, — нет места для [премудрости] и благодати Божией[1016]. Этот [новый Иуда] настолько считал для себя делом чести раз и навсегда превзойти того [Иуду] другими своими кознями против меня, что если бы только [тот] Иуда оказался здесь, его нельзя было бы обвинить в предательстве[1017]. Но и эти люди, израсходовав много слов таким же манером, как и другие, и к уже высказанным угрозам присовокупив еще больше [новых], также ушли, ничего не добившись.
И тотчас же моим соседям-стражам, поступило еще больше распоряжений, которые превосходили прежние и которыми они назначались к нам суровейшими надзирателями (£7TÔ7TTaç) или, вернее сказать, всевидцами (navônxac,), как в известном древнегреческом мифе[1018], если не назвать их еще хуже. Потому что там одного наделяют многими глазами, а здесь многие, питающие различные и разнообразные настроения, соперничают друг с другом в том, чтобы показаться стяжавшими больше созерцательных (етгоятіка?) способностей[1019].
По прошествии еще многих дней патриарху снова понадобилось прийти по некоему делу в нашу святую обитель. До сих пор он не говорил со мною лично, но через посыльных, как и прежде, и даже сейчас не принес мне требуемых документов. И опять у нас все осталось по-прежнему. Итак, он ушел, поняв, что надежды эти были лишь грезами наяву.
4. Потом прошло еще пятнадцать дней назад, и пришел тот самый лучший мой друг, Кавасила, нагруженный разнообразными и секретными постановлениями — как патриаршими, так и императорскими. Как человек умный и сведущий, опытный в разных политических делах и речах, он оградился ими, словно какими-то осадными машинами. Вместе с ним пришел и один из патриарших архонтов, приказавший этим нашим всевидящим и страшным охранникам предоставить ему беспрепятственный проход. Поприветствовав меня как обычно, он затем сел, склонив лицо к земле. Мне показалось, что он сочувственнее отнесся ко мне, увидев бедственное состояние и эту новую трагедию моего жилища, и поэтому пришел в себя и принял такую позу, обратив чувства внутрь в тайники своей души и молча созерцая в уме [постигшее меня] несчастье и превратности судьбы и размышляя: «Как этот дом, где всегда звучали голоса, стал вдруг безгласным? Почему в короткое время бесследно исчезли встречи и ученые собрания постоянно приходивших [сюда] разных мудрецов и почтенные [интеллектуальные] схватки прежних состязаний [в учености]?
1011
В оригинале стоит аѵтікрік; âÀAoç xovbt, но мы вслед за ван Дите-ном вместо той&е читаем Ioû&aç.
1015
Панопт (греч. Паѵбптг)? «всевидящий») — в греческой мифологии прозвище великана Аргуса (Аргос, греч. ÂQyoç), сына Геи, тело которого было испещрено бесчисленным множеством глаз, причем спали одновременно только два из них; в переносном смысле — неусыпный страж.
1016
Здесь игра слов, основанная на двух значениях слова ènômrjç: «страж/надзиратель» и «созерцатель». Паламитские монахи, претендующие на созерцательность, оказываются, согласно Григоре, эпоптами в совсем другом смысле.
1017
Либаний (Ливаний, греч. Aißavioc, 314 — ок. 393) — ритор, представитель младшей софистики, учитель Иоанна Златоуста, адресат ряда писем Василия Великого.
1019
Иксион (греч. І£.коѵ) — персонаж древнегреческой мифологии, царь фессалийского племени лапифов, и/или флегиев, сын известного своими дерзкими и нечестивыми поступками царя Флегия, внук бога войны Ареса (либо сын Антона и Перимелы, либо сын Леонтея). Зевс наделил его бессмертием и удостоил приглашения к трапезе богов на
Олимп, где Иксион покусился домогаться его супруги Геры, а Зевс вместо Геры предоставил ему ее образ из облака.