Как неудержимые потоки от источников математической науки неудержимо обратились теперь в безмолвную пустыню? И как поприща всевозможных недоумений и решений астрономической науки сокрылись теперь в гробницах забвения?» Так я интерпретировал позу моего друга и то, что за этим последовало.
Поэтому я начал беседу и сказал:
«Что касается моих обстоятельств, то тебе, прекраснейший друг мой, нет нужды сетовать, потому что никакие житейские блага не беспримесны и не несут в себе чистой радости: все перемешано Богом, Который, словно поводьями, направляет нас к пребыванию в умеренном образе мыслей. Ибо, когда благодаря счастливой судьбе жизненные обстоятельства складываются благополучно, крайне трудно оставаться в [надлежащем] нравственном устроении. Что же до тебя, то тут мне приходится удивляться, как ты, когда такая буря потрясла догматы церкви, мне, твоему друіу, на которого ты, кажется, в высшей степени можешь полагаться, до сих пор ничего не дал знать наверное, а оставил меня блуждать среди всевозможных слухов и сомневаться, остаешься ли и ты в тех же самых границах [правоверия], что и я, или теперь, когда смерч обрушился на догматы, и все рассыпались кто-куда, словно неуправляемые корабли, и ты также переметнулся на сторону наших противников и язык твой [настроен] беспощадно против меня, подобно ихнему.
Впрочем, я не знаю никакой житейской нужды, которая была бы настолько сильна, чтобы побудить пожертвовать одновременно дружбой и религией. Ведь и Либанию[1020], язычнику по религии, было возможно дружить с великим Василием, и жизнь полна таких примеров. Затем, ты мог присоединиться к Паламе, и сам того не желая. Ты же знаешь, что еще при жизни патриарха Иоанна [Калеки] ты часто и с большим почтением припадал к нему и со всем произволением души причислял его к святым, а Паламу вместе с императором Кантакузином день и ночь поливал всяческими поруганиями, называя их нечестивейшими всех нечестивцев, и предрекал им скорую погибель. Так что теперь тебе отнюдь не стоит особенно ожидать, что твое обращение к противоположным [убеждениям] будет [сочтено] приличным, поскольку ты — умный и уже старый человек и в состоянии определить масштаб позора. Ибо какого еще времени ожидать тому, кто достиг такого возраста, чтобы оно напомнило ему о долге? Да и во всяком возрасте и обстоятельствах нужно иметь страх смерти, поскольку Бог скрывает меру нашей жизни в таинственной неизвестности, а особенно — когда мы выступаем в последнем акте нашей жизненной пьесы и праздник расцвета уже угасает, а зрелище больших надежд в основном заканчивается.
Мне, всегда имеющему это в уме, часто случалось удивляться тем живописцам и скульпторам, которые, желая своим искусством изобразить быстрое течение времени, изображают человека, сзади совершенно плешивого, но без залысин, а с іустыми волосами на лбу и свешивающейся оттуда прядью. Во всем остальном они мудры, а здесь им не хватает знания одной поговорки, и они не могут изобразить ее своими красками. Поэтому они некоторым образом делают молчаливое изображение законодательства и постоянно предлагают [как бы] безмолвного глашатая всем, кому не стыдно проводить свою жизнь в беспечности, едва не крича, что Кайрос догоняющим его не дает схватить себя за волосы, но показывает им гладкую поверхность [лысины, за которую никак не ухватишься] и полную недостижимость желаемого, когда возможность ухватить время спереди уже упущена навсегда[1021]».
Сказав это, я замолчал, и сразу же начал говорить он. Однако в речах его не было ни малейшего признака тех [чувств], которые я предполагал [в нем] по причине старинной дружбы, если не [сказать, что все было] ровно наоборот. Слова его обнаруживали затаившееся глубоко в душе раздражение — не такое, какое посевают некие жизненные обстоятельства, находящие извне, и политические неурядицы, опустошающие ниву души (то neöiov ѵецбрсѵаі xfjç фихт]с;), но такое, какое взращивают недостойные помыслы, которые превосходят самые застарелые и долговременные болезни, давно гнездящиеся [в душе], и которых отцом и создателем является необузданное честолюбие. Ибо честолюбие сильно воспламеняет душу к добру, когда производит плод вполне бескорыстного суждения; а когда подстерегающие в засаде язвы и тайные болезни души вытаскивают [наружу] тщеславие, то, если посмотреть со стороны непредвзято, происходит нечто совсем другое, и тот, кто прежде вызывал восхищение тем, что не испытывал восхищения перед богатством, роскошью и знатностью, теперь, скорее, презирается за то, что не презирает тщеславие и не зло считает бесславием, а бесславие — злом, но все у него переворачивается с ног на голову. Он сам не замечает, как побеждается собственным внутренним огнем, некогда тлевшим в течение долгого времени за недостатком горючего материала, а под конец вспыхнувшим под действием благоприятного ветра времени и случая. Потому что зачастую случается, что лишение похвал подстрекает ревнивого завистника к безрассудству, и время приводит более чем ясные доказательства того, что то, к чему он до сих пор стремился, было лишь видимостью добродетели, а вовсе не [самой] добродетелью, подобно тому как повествуется в древнем мифе об Иксионе и облаке[1022]. Но это я ввергну в глубины молчания. Ибо нам нужно вернуться туда [откуда мы уклонились].