Затем началась война примеров с привлечением [им] союзника, то есть пришедшего с ним ко мне представителя патриаршего совета, тоже якобы из числа ученых. Он, приготовившись сказать недостающее, выступил против меня с суровостью и злобным взглядом. Ибо всем уже было позволено попирать и презирать меня, одинокого и со всех сторон окруженного всевозможными тюремщиками, как упавший дуб всякому дозволено, как говорится, пилить на дрова[1034], и всякое чувство стыда, кажется, утекло в море и было унесено отливом и потоплено.
Итак, этот человек включился в борьбу и с еще большей остротой повел речь о причаствуемом и непричаствуемом, приводя примеры. Он говорил: «Безусловно, как в случае с Солнцем мы не можем причаститься его сущности, которая остается неподвижной на небе, но причащаемся его освещающей энергии, сходящей к нам, так надлежит мыслить и о Боге.
Сущности Его восседающей на небе, которое Писание называет престолом Божиим68*, мы причащаться не способны, однако причащаемся Его энергии, воли, жизни, силы и крепости, сходящей к нам помимо сущности и делающей нас нетварными, и являющейся чем-то иным и имеющим большое отличие от сущности, но тоже божеством — нетварным, хотя и подчиненным». В то время как он излагал это, в душе его бушевали волны возмущения, и он весьма напирал на меня, с позиции силы требуя, чтобы я выбрал одно из двух — противоречие или согласие.
Я же в ответ сказал:
«Я слышал пословицу, что даже Геракл не может вести равную борьбу против двух [соперников одновременно]. А я здесь и одинок, и пленен, и нахожусь в таких обстоятельствах, которые отнюдь не вселяют в меня отваіу, и при этом вынужден вести борьбу против [вас] двоих, заодно действующих против меня отважной мыслью и языком в этом лишенном свидетелей состязании и имеющих возможность безбоязненно говорить и заявлять что угодно, а возвратившись [отсюда], оклеветать [меня] перед отсутствовавшими [на нашем прении], когда рядом не будет ни меня, ни кого-либо иного, кто бы вместо меня засвидетельствовал истину. Поэтому я вижу себя в весьма стесненных обстоятельствах. И поскольку и то, и другое весьма тяжело — и молча сносить треволнения от слышимого мною, и теперь же предоставить вам, которым в отсутствие [свидетелей] ничто не помешает извратить мои аріументы, опровержения [вашего] безумия, — то попытка [действовать] в обоих направлениях представляется мне трудно исполнимой и даже неосуществимой. Ибо когда битва бескровна и удары мысленных мечей и раны приемлет бестелесная душа, трофеи по причине их невидимости оказываются весьма подвержены ложному перетолкованию, а язык обнаруживает склонность к изворотливости, искажая смысл суждения соответственно собственному пониманию.
Поэтому я не знаю, как и назвать такой способ войны. Ибо это не поединок, потому что два языка вооружены против одного; нет также и множества воинов, стоящих и наблюдающих извне, чтобы состязание борющихся [сторон] было публичным, как будто боевые трубы окружают их и звучат со всех сторон, подавая сигналы к бою под открытым небом. Так что я вынужден сегодня выставлять фалангу с двусторонним фронтом, чтобы таким образом хоть как-то выступить против обоих [ваших] языков, имея в настоящее время распорядителем состязания и неподкупным судьей недремлющее око Бога, ради Которого я предпринимаю эту борьбу, а впоследствии — и немалое количество тех, кого сейчас здесь нет. Сопровождать же меня [в качестве свидетелей] будут мои писания, если Бог даст мне еще пожить [пусть и] краткое время, но на свободе».
«Выставлять предмет исследования как нечто общепризнанное, — сказал я, — есть признак невежества, и делающий так навлекает на себя великий позор, яснейший полуденного света. Ибо помещающий сущность Солнца на самой небесной поверхности, а энергии его, которая сама по себе бессущностна, позволяющий сходить к нам, сущностью представляет солнечный диск, а бессущностной энергией — его свет.