Когда же о Боге говорится, что Он имеет то, что нами именуется[1053] почтенным и благим, то это говорится ка-тахрестически, а не в собственном смысле слова. Ибо Он бесстрастен. Или пусть кто-нибудь придет и скажет мне, откуда или от кого — старшего, большего или совершеннейшего — Он это получил и имеет? Ибо Он по природе присно был всеми благами, а поименованы они были людьми впоследствии, когда те пришли к осознанию этих почтенных и благих [вещей] и научились отделять их от худшего. Ведь и небо еще прежде бытия людей было сферическим и находилось в постоянном движении, однако то, чем оно было и прежде, людьми узнано и наименовано впоследствии.
Щедр и милостив Господь, — глаголет [Писание], — долготерпелив и многомилостив[1054]. И что же, говорят ли, что эти слова указывают на энергию, или же на природу? Никто не скажет ничего иного, кроме как, что на энергию. Итак, когда же Бог, совершив (èvcQyr^aaç) щедроты и милость, получил имя от энергии? Разве прежде жизни людей? И кто [тогда был] нуждающийся в милости? Но, конечно, [Он совершил это] после грехопадения, а грехопадение [случилось] после [появления] человека. Стало быть, после [появления] человека [явилась] и действие милования, и имя «милость».
Подобным же образом говорит и великий Афанасий: «Ибо слова не уничтожают природу, но, скорее, природа, притягивая к себе слова, переменяет [их значение]. Слова не прежде сущностей, но сущности — это первое, а слова стоят на втором месте после них»[1055][1056]. Ибо Боіу, который по природе прост и несложен, присуще просто и единовидно быть всем, что по природе добро, превыше человеческого ума и разумения. А то доброе, что есть в мире, добро условно, а не в собственном смысле слова (Ѳестеі каі où kuqicoç), и является слабым образом Его добра.
Мы же, будучи позднейшими, позднейшие и блага узнали на опыте, и отсюда, возведя их к Боіу, именуем Его по всему тому, что Он есть по природе, но не так, как если бы Он, подобно нам, состоял из этого. Ибо эти имена и понятия суть порождения наших душ, которые дерзают исследовать Бога, водворяясь [лишь] в преддверии святилища [истины], и не могут возвещать ничего из Его [качеств], но открывают свои собственные впечатления (яаѲт]), недоумения и заблуждения насчет Него, и то не ясно, а посредством [неких] указаний, и [не всем, а лишь] способным воспринять их.
А ваш учитель Палама все относящиеся к Боіу имена и понятия считает нетварными божественностями, отдельными друг от друга и несовершенными сами по себе, к которым присоединяет и суд Божий, и Его достопоклоняе-мость (аі6еоі|дотг|та), и тысячи [других] — как мы покажем на примере его собственных слов, что мы выше уже отчасти и делали, — не слушая святых, говорящих: «Веруем во единого Бога, единое начало, безначальное, несозданное и так далее, единое владычество, единое господство, единое царство, в трех совершенных ипостасях познаваемое и покланяемое единым поклонением»700. Вот как великий Иоанн многие относимые нами к Бшу именования заключил одним единственным выводом. Ведь если множество паламитских нетварных божественностей от природы обладает неким тождеством и нетварностью, то множество это будет [уже] не множество, а единица (povctç), и он сам не заметил, как назвал их тождественными сущности, нездраво понимая то, что здраво говорит. Ибо тождественное [чему-то] не есть иное [по отношению к нему] и не является множеством по природе и сущности. А если [это божества] по благодати, как и людей он назначает [богами по благодати], то он, сам того не замечая, говорит, что множество этих нетварных божеств тождественно людям, и [тогда] нетварное становится у него не нетварным, но тварным. Ибо многие [субъекты] объединяются тождественностью [их] существования, поскольку естественно тем, которые не являются по отношению друг ко друіу иными, всегда соединяться в силу сродства и рав-ночестности, коль скоро отсутствует инаковость. Как бы могли смешаться те, которым выпал жребий быть диаметрально противоположными и которые в силу самой этой инаковости всегда противостоят друг друіу? Не опередит ди одно другое, быстрее всякого слова наливая [противоположному] чашу очевидной смерти?
1054
Gregorius Nazianzenus, Funebris oratio in patrem (Oratio 18), 16, в: PG, vol. 35, col. 1005AB.
1055
Gregorius Nazianzenus, In sanctum baptisma (Oratio 40), 6, в: PG, vol. 36, col. 265A.
1056
7,2 Цитата не идентифицируется. У Романа Сладкопевца (греч. Рсо-(iavôç о MeAcoôoç — христианский святой Ѵ-ѴІ вв., известный как автор песнопений) таких слов не находим. Ван Дитен предполагает, что Григо-ра здесь скорее имеет в виду не его, а Косьму Майюмского (греч. Koapâç ô lloir|Tt]ç, о АуюпоЛітг)? ек Maïoupâ; Koapâç ô MeAcoôôç, — византийский церковный поэт VIII в.), которого также называли «Сладкопевцем» (MeAcoôàç), но и в его гимнах таких слов также не находим.