Этого-то человека почтенные пастыри нынешней церкви поставили новым учителем божественных догматов, слепым поводырем слепых. А что он к тому же не просто так говорит, но имеет острое и весьма серьезное расположение души и всегда ведет себя подобно стервятникам и навозным жукам, пренебрегая здравым и хорошо пахнущим и прилепляясь к самым нездоровым и зловонным словам и мыслям, а вместе с тем бесстыдно все искажая — чем уже превосходит и стервятников с навозными жуками, — видно вот из чего. В «Тимее» Платон, берясь богословствовать, на первое место ставит высшего Бога, повелевающего своим более низким силам и божественностям чтимых эллинами богов (баіроѵсоѵ) творить всех сущих, в соответствии с эй-досом[1124] каждого, и наполнить всеми тварями небо и землю, и составленные [из элементов] промежуточные структуры, говоря [от его лица]: «Боги богов, коих Я — Демиург и отец вещей, возникших через Меня, […] обратитесь в соответствии с вашей природой к созданию живых существ, подражая моему могуществу [проявившемуся] в вашем собственном возникновении, […] и производите живые существа, порождайте и, давая им пищу, взращивайте, а когда они умрут — снова принимайте»[1125][1126].
Так что смотрите, чьим учеником он стал, и каким последовал учениям, и откуда почерпнув, излил он свое мутное развращение[1127] против церкви Божией, и сколько он вводит «сущих в соответствии с эйдосом», говоря, что есть столько низших и нетварных божественностей — которые, словно платоновские идеи, собезначальны и совечны Создателю (тф Ьгцдюируф), но иноприродные по отношению к Нему, — и что одни становятся творческими [причинами] других, то есть нетварные — тварных, как он обычно прибавляет, как то: Жизнь — жизни; Мудрость — мудрости; Сила — силы, и так далее.
Ибо что Платону не пришло в голову прибавить, то додумал он сам — то есть про нетварных, — всегда честолюбиво стремясь занять первое место во всем дурном, дабы ему без всякого сомнения быть худшим всех худших. Ведь даже из язычников никто никогда не дерзал помыслить о другом нетварном, помимо сотворившей все единственной силы. Имея возможность привести еще больше тому свидетельств, я опускаю их, придерживаясь краткости [изложения].
Впрочем, Плутарх Херонейский[1128], описывая жизнь Нумы Помпилия[1129], который в древности дал римлянам превосходные законы, как Ликург — спартанцам, Залевк — эпизефирским локрам, а Харонд Катанский — сицилийцам, и в прочих отношениях устроил тогдашнее римское государство на принципах справедливости и порядка, рассказывает про него следующее. «Законоположения [Нумы] относительно статуй [богов] — абсолютно сродни Пифагоровым догмам. Ведь и тот не мыслил божество воспринимаемым чувствами или подверженным изменениям (аІаѲт]тоѵ fj паѲг|т0ѵ), а полагал Первое [начало всего] невидимым, нетвар-ным и умопостигаемым. А этот запретил римлянам чтить Бога в человекоподобном и зооморфном образе, […] ведь не благочестиво уподоблять высшее низшему и невозможно постигать Бога иначе, нежели умозрением»762.
Слышали вы, какое благоговение эти три дивных мужа, принадлежащих к чуждой религии — я имею в виду Пифагора, Помпилия Нуму и Плутарха Херонейского, похва-ляющего эти их догмы, — равно воздают единому и единственному нетварному Боіу и как они абсолютно ничего, кроме Него, не признают нетварным? А Палама, поставив себя неподначальным и не имеющим над собой царя, дал сущей под небом твари[1130][1131], то есть всякому роду небесных, земных и водных [существ], не ограниченную законом свободу становиться нетварными. Увы[1132] тупоумию последователей!
В общем, вы теперь из многих источников знаете, что он даже не думает следовать учениям ни святых, ни тех из эллинов, которые мыслили до некоторой степени здраво и с которыми и многие из наших святых соглашались, а следует лишь самым растленным. И странно, как это в отношении них он зорок и разнузданным взором высматривает, подобно стервятнику, все нездоровое и гнилое, чтобы питаться этим, а в отношении писаний наших святых ослеп, не желая и не будучи в состоянии смотреть право. Мне кажется, что с ним случилось то же, что и с оной мифической Ламией[1133], о которой рассказывают, будто у себя дома она, не имея глаз, живет слепой, а когда выходит наружу, то обретает глаза, чтобы четко видеть все принадлежащее другим. А если не так, то пусть кто-нибудь придет и объяснит мне, почему он, слыша, как святые в ясных выражениях много говорят о неразличимости в Боге сущности и энергии и особенно как божественный Дионисий, помимо прочего, о чем мы говорили, объясняет и то, что не иное есть Благо и иное Бытие, иное Жизнь или Мудрость и что нет многих Причин или производящих одна другую божественностей, высших и низших, — остается по-прежнему слеп и глух ко всему этому, а за все противное охотно цепляется. В особенности он следует нечестивому Евномию, который говорит, что не следует, поддаваясь мнениям других, объединять в Боге сущность и энергию, но нужно верить, что последняя целиком отлична от первой и к тому же является бессущностной и безыпостасной.
1124
Plutarchus, Numa, 8,7–8, по изд.: Plutarch's Lives, ed. В. Perrin (Cambridge, Mass., 1914; repr. 1967), vol. 1 (TLG 0007 005).
1125
Слово «тварь» в греческом тексте отсутствует, но в наличном своем виде (ô ôè ГçrjyoQioç naAapâç, àvaç%ôv те каі aßacriAeorov éauxôv катасттг|ста<; аѵороѲгтг|тоѵ, eiç тт|ѵ ѵп ovçavàv е£т)ѵ£укеѵ ё^оистіаѵ, актіата уіѵесгѲаі navra та т’ оираѵіа та те xOovocmßrj каі uôpaïa yévr)) фраза представляется несогласованной. Вольф и ван Дитен также переводят ее приблизительно.
1127
Ламия (греч. Ларіа от лат. lamia, «ведьма») — чудовище в образе женщины, высасывающее кровь у людей и пожирающее их, дочь Посейдона, возлюбленная Зевса, которую ревнивая Гера превратила в зверя. Чтобы заснуть, Ламия вынимает глаза и кладет их в чашу.
1128
Слово «сущностью», присутствующее в оригинальном тексте, у Григоры пропущено, что делает фразу несогласованной.
1130
Gregorius Nyssenus, Refutatio confessionis Eunomii, 2, 160.5-10, no изд.: Gregorii Nysseni Opera, ed. W. Jaeger (Leiden, 1960) (TLG 2017 031).
1131
To есть такую, которая позволяет лишь догадываться, а не четко видеть. Ср. 1 Кор. 13:12: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу».
1132
Слова &£l£iç («показ, демонстрация») и парабакѵирі («показывать, представлять, изображать») — однокоренные, но приставка naça-имеет также значение приблизительности, чего-то такого, что есть не совсем то, что обозначается идущим вслед за нею корнем (ср. «паранаука», «парапсихология» и т. п.). Что касается употребления беікѵирі/ ларабгікѵирі, то современные словари не отражают того нюанса, на котором строит свою аргументацию Григора. В приведенных им ниже примерах действительно просматривается оттенок «гадательности», но трудно сказать, за счет ли употребления приставки пара- или же дополнительных слов, таких как «символы», «в некоторой мере» и т. д.