И в первую очередь нужно сказать о духах, о которых пророк сказал, что они почивают на Христе, Господе нашем и Спасителе, поскольку и Кавасила, лучший друг наш, в первую очередь предложил нам это, как сильный опорный пункт их рассуждений.
Итак, об этих семи Палама и его адепты учат, что все они разом суть нетварные и святые духи. Мы, конечно, могли бы сходу привести те слова Спасителя, что Он сказал апостолам, поскольку больше ничего и не требуется для убеждения слушателей. Я имею в виду: Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духаш. Ведь Он не сказал здесь о духах во множественном числе. Да и как бы сохранилась трии-постасность божественной природы, если бы был не один Дух Святой, а много? Но, поскольку жребий говорить сосем кратко издавна выпадал в основном [лишь] лаконцам[1165][1166], а более словоохотливым в этом случае нужно больше свидетельств для более тщательного опровержения противников, то давайте и мы, позабыв всякую робость, утолим страстное желание любезных слушателей.
Итак, божественный Максим следующим образом поясняет насчет семи духов, сиречь добродетелей: «И почиет на Нем, — глаголет [пророк], семь духов: дух премудрости, дух разума, дух вёдения, дух знания, дух совета, дух крепости и дух страха Божия[1167]. Свойства же этих духовных дарований таковы: страха — воздержание от зла; крепости — деяние добра; совета — различение противоположностей; знания — безукоризненное познание своих обязанностей; ведения — усвоение заключенных в добродетелях божественных логосов по [их] энергии; разума — всецелое расположение души к познанному; а премудрости — нераспознаваемое [умом] единение с Богом, устремление к которому становится для достойных наслаждением, посредством причастия делая причастника богом и поставляя его истолкователем божественного блаженства, по [Его] вечному и неявному выдвижению и выступлению навстречу нуждающимся в божественных таинствах»[1168].
Поясняя же это, он говорит: «Первое по действию (еѵеруеіаѵ) на нас благо, то есть страх, слово Писания перечислило последним и [назвало] началом премудрости[1169], от которого двигаясь, мы восходим к концу премудрости, разуму, вслед за которым, становясь близкими к Богу, одну лишь премудрость имеем посредницей нашего с Ним единения. Ибо невозможно держаться премудрости тому, кто прежде посредством страха и прочих промежуточных добродетелей не отряхнул от себя всецело гной неведения и пыль порока. Поэтому-то порядок Писания и расположил премудрость ближе всего к Богу, а страх — к нам, чтобы мы узнали меру и закон правильного порядка»[1170].
Видишь, как он называет их добродетелями, а не святыми духами?
Подобным образом о таковых и великий Златоуст сказал некогда среди прочего: «Когда кто имеет дарование любви, говорится, что он обладает духом любви; когда получит дарование мученичества, говорится, что имеет дух силы, то есть дарование. Ибо, поскольку дарующее — это Дух Святой, то и дар также называется омонимически дающему. Если кто кроток и смирен сердцем924, то он принял дар кротости, и это есть дарование Божие»[1171][1172].
И еще: «Где требуется исследовать глубины, призывается дух откровения[1173]. Где требуется иметь любовь, призывается дух любви. Где требуется, чтобы учитель говорил ясно, призывается дух мудрости. А где требуется, чтобы слушатель говорил разумно, призывается дух разума»[1174].
1174
Basilius (dub.), Enarratio in prophetam Isaiam, 4,134.1-18, по изд.: San Basilio, Commente al profeta Isaia, 2 vols., ed. P. Trevisan (Turin, 1939) (TLG 2040 009).