Том третий
Книги XXIV–XXXVII
Книга двадцать четвертая (окончание)
3. Когда осень уже заканчивалась и приближался праздник, который мои тюремщики ежегодно совершают в честь Пречистой Божией Матери[1250], и много самого разного люду вперемешку входило и выходило из храма, один благородный муж из числа старинных моих учеников и лучших друзей уже во вторую стражу ночи незаметно просочился через некую [незапертую] дверку в мое жилище, поскольку случилось, что ночь эта была совсем безлунной, потому что оба светила пребывали тогда в одном знаке Зодиака, то есть Стрельце, и едва отстояли друг от друга на каких-то пятнадцать градусов, так что после [их] схождения Луна опять убегала от Солнца и вовсе не могла еще подавать нашей вселенной даже слабого света своих лучей, хотя бы на короткое время.
Услышав необычный и чужой стук, я сперва было испугался по причине его несвоевременности, а затем, когда зажег свет и увидел [пришедшего], все равно еще не мог поверить, что это кто-то из моих знакомых, так как прошло уже много лет со времени его отбытия на чужбину и его черты изгладились из моей памяти. Однако он, как только увидел и точно признал меня, стал глубоко вздыхать в большом волнении, словно выпуская изо рта обильные и пустые клубы дыма и печной сажи изнутри болезнующей души, немедленно обнял меня, бросившись мне на шею, и уже не мог сдержать ни слез, ни слов, какие производит душа, когда скорбь и радость смешиваются в ней и соперничают друг с другом, непрерывно окрашивая ее состояние в новый цвет. Затем, воздев руки горе, он произнес: «Благодарю Тебя, Боже всех, что сподобил меня, прежде чем я умру, увидеть желанного [друга], которого я даже до сего времени всегда предпочитал всему приятному в жизни, так что теперь от преизбытка удовольствия рискую до некоторой степени совершенно забыться и не знать точно, во сне или наяву приключилась со мной такая радость, — столь сильное и прямо-таки небывалое переживание возникло в моей душе! И мне кажется, что лучше всего будет, оставив все мои прежние долгие путешествия по суше и морю и столь непредсказуемые житейские блуждания, в течение долгого времени переполняющие меня бесконечными трудами, здесь, у твоих ног, почтенный мой учитель, окончить мою жалкую жизнь».
Пока он говорил все это и вместе с тем источал из глаз потоки слез, я вгляделся в него пристальнее, и постепенно некий смутный образ стал мало-помалу всплывать в моей памяти, так что, когда я, наконец, окончательно понял, кто передо мной, мои глаза также наполнились слезами, и я испытал смешанную с печалью радость. Ибо и радости случается иногда исторгать [из наших очей] горячую слезу, когда дым отчаяния рассеивается и изгоняется переживанием противоположного свойства, как будто естество через глазные каналы удаляет соленую влагу печали и стряхивает с себя тяжесть, словно некие фальшивые и притворные болезни и пришлый недуг помыслов. А был это старший из сыновей Каллистрата, именем Агафангел[1251].
Постепенно мы оба взяли себя в руки и смогли рассказать один другому свою историю и, среди прочего, поговорить о том, какие беды церкви Божией и государственным делам принесли разные непредвиденные случайности, попущенные Богом за отступление от благочестивых отеческих догматов.
«Это [отступление], — сказал я ему, — и от тебя, полагаю, не укрылось, поскольку ты, я помню, был еще здесь и мог ясно видеть, как Палама вынашивал во чреве подлость и мучился родами своих многобожных и одновременно безбожных учений, а кое-где [уже] и изблевывал их, а также изобретенные древними [еретиками, жившими] в разные времена в разных местах, многообразные памятники нечестия их ереси. Немного позже он родил и вскормил все это, причем акушерами выступали те, в чьих руках тогда было управление государственными делами. Поэтому-то и обрушился великий и знаменитый храм, а вместе с ним рухнул также и божественный оный алтарь[1252] [1253], так как Бог посредством этих бедствий явил Свой гнев, который Он возымел на беззакония этого нечестия. А поскольку им и впоследствии было не свойственно делать добро, а от зла было не удержаться, то государство ромеев, как ты видишь[1254], постоянно потрясается и разрушается, а божественный гнев[1255] [с тех пор] так никогда и не думал униматься. Потому-то и я, противостоя, насколько возможно, натиску нечестия, являюсь сегодня узником».
1251
До конца не известно, был ли этот Агафангел реальным лицом, или же это вымышленный персонаж, введенный Григорой в качестве
1252
источника информации о событиях, имевших место в то время, когда сам он находился в изоляции. Ван Дитен в предисловии к пятому тому Штутгартского издания посвящает исследованию этого вопроса целую обширную главу «Wer war Agathangelos?» (Dieten, Bd. 5, S. 10–31).
1254
В греческом тексте стоит ôçxbv, нарушающее грамматическую связность фразы. Ван Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 202^Апш. 6) предлагает вместо этого читать: clx; ôçâç. За неимением лучшей конъектуры мы принимаем эту.
1255
В греческом тексте editio princeps — то vevôpevov xrjç Oeiaç ôçyriç» (Боннское издание, vol. 3, p. 6), но формы vevöpevov в древнегреческом языке не существует, поэтому последующие издатели и переводчики предлагают свои варианты. В Патрологии Миня (PG, vol. 148, col. 1411А) читаем ѵгрбреѵоѵ (стоит, кстати, отметить, что исправление это никак не оговорено, равно как и отличие латинского перевода: «neque unquam Dei ira otiosa esse posset» в PG вместо «neque unquam Dei ira usque progrediens quiescere in animum induceret» Боннского издания); ван Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 202, Anm. 6) предлагает читать vevcopevov (такую форму имеет ионический вариант перфектного причастия к ѵоесо, но, судя по переводу «gehegt», ван Дитен производит его от vopedcu, такой формы не имеющего); и, наконец, в TLG, воспроизводящем editio princeps, vevöpevov исправлено на уеѵореѵоѵ, каковой вариант нам представляется лучшим из предложенных. Буквально xô уеѵореѵоѵ xf|ç Beîaç ôçyfjç можно перевести как «факт божественного гнева».