4. После того, как мы обсудили эти и тому подобные вещи, я захотел услышать от него об обстоятельствах его почти двадцатилетнего изгнанничества: как это было, и как сам он жил, и каково и где было его местопребывание в течение прошедшего между тем времени.
«Ты ведь знаешь, — говорил я ему, — что я пишу книги по истории, и поэтому великая у меня забота и старание о том, чтобы составить о всевозможных предметах точное понятие, которое время всегда предоставляет нам, если мы тщательнее исследуем их, и которое получаем от тех, кто время от времени из разных мест приходит к нам для беседы, предлагая рассказы о том, что каждый из них, восприняв ли то на слух или своими глазами видев, запечатлел в воображении своей души. Ибо гениально, мне кажется, сказал знаменитый киник Диоген, что занятие праздных людей состоит в вожделении тех вещей, которые их особенно интересуют[1256]; ведь поскольку их почти или совсем не отвлекают внешние беспокойства, то бездействующее движение их души едва ли[1257] может проявиться иным образом[1258].
Мне же освобождение[1259] от внешней деятельности, которое доставили мне мои прометеевы речи[1260], так или иначе позволило заниматься двумя или тремя любимыми делами[1261]: то беседовать, не страшась, с посещающими меня время от времени людьми обо всем, что кажется соответствующим моменту и обстоятельствам, то подобным же образом письменно общаться с теми, в ком присутствует горячее стремление дружить со мной даже издалека, и, в-третьих, собирать все, что способствует [написанию моей] истории. Ибо душа в некотором роде наслаждается, заимствуя извне основанное на опыте слово, направляющее [мысль] к славнейшим историческим событиям, если, конечно, слово это не чересчур докучливо и не вызывает невыносимое чувство пресыщения, ровно противоположное тому, что вызывало пение оных сирен, но незаметно причиняющее такой же самый вред. Ведь то пение, убаюкивая и зачаровывая слух изящностью мелодичной гармонии, пленяло всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнало ко вратам смерти, не предлагая душе никакой больше пользы от мелодии, кроме некоей малой выгоды невоздержанного слушания, приносящего величайший вред; а просвещенное слово[1262] бывает полезно, обладая, так сказать, свежим очарованием, пока имеет себе спутником соразмерность и стремится к краткости, но как только оно открывает двери избыточному пресыщению, то тут же явственно становится врагом себе самому и одновременно преисполняет отвечающую за удовольствие часть души[1263] великим неудовольствием и теряет всю свою прелесть.
Итак, я с удовольствием послушал бы — и сейчас более, чем когда-либо, потому что я провожу свой досуг без всякого дела и суеты — все, что ты захочешь предложить мне из того, что принесло тебе долгое путешествие по суше и морю. Ибо ничто не может доставить человеку столько радости, как то, к чему он сам от природы имеет душевную склонность. Ведь события в мире представляют собой своего рода публичное для всех испытание, бросая [участникам] вызов, подобно тому как бесформенная материя, словно некоего творца и художника, призывает на себя независимое человеческое расположение, чтобы [от него ей] получить наименование лучшего или худшего, и сами по себе события стали бы громогласнейшими всякого грома провозвестниками расположения тех, кто в них вовлечен. Так что, если и другим по нраву такое наше отношение, то [из этого] можно понять, кто они вообще такие; а если и нет, то мне, по крайней мере, очень по душе все касающееся этого [исторического] познания».
5. И когда я изложил все это, он начал свой рассказ.
«Было бы очень тяжело, — говорил он, — рассказать в деталях обо всем, что выпало на мою долю, но вкратце пересказать главное я ни в коем случае не откажусь, поскольку это совсем не трудно. Ты как никто другой знаешь, сколь сильно я когда-то в течение долгого времени стремился оказаться за пределами этого моего отечества, чтобы исследовать всевозможные предметы, а именно города и гавани, их расположение по отношению друг к друіу и вообще всю землю, ведь все это приносит великую пользу астрономической науке. А что более всего убеждало меня ускорить отплытие, так это церковные бедствия и те политические нестроения, которые постигли тогда из-за них государство. Ибо чему более всего было возможно тогда спасать положение государства, то более всего тогда притеснялось и находилось в самом бедственном положении — я имею в виду относящееся к правоверию. Поскольку церковь тогда променяла догматы отцов на пала-митские, то и больной государственный организм распрощался со всякой доброй надеждой. Грубость и невежественность руководителей бесстыдно разбазарила и саму истину[1264] и стала неумолимым палачом единственной надежды, которая могла тогда спасти наш народ. Поэтому, видя намечающиеся очертания гнева Божия, который пока еще как бы младенчество-вал и содержался сокрытым в пеленах, я решил, что нужно менять страну, пока он в полную силу не ополчился на творящих неправду и не пришлось подвергнуться более серьезному испытанию. Ибо тому, в ком живет дух благоразумия, надлежит всегда обращать внимание на время и не связываться со случайными обстоятельствами момента, не имеющими твердого основания — а в особенности когда речь может идти о бессмертной смерти бессмертной души, — и не стремиться к сиюминутному удовольствию, но заботиться о будущей пользе; и из страха не склоняться перед существующей ложью, но ради защиты истины пресекать поводы ко злу; и достойное ненависти не ставить на место вожделенного, но вместо приносящего вред выбирать себе в спутники жизни полезное.
1256
axoAaÇôvxcov астуоЛіаѵ cl>v &ѵ xiç ефіехаі Ліаѵ прауратшѵ xoùç EQcexaç еіѵаі. Диоген Лаэртский в Жизнеописаниях философов приводит слова Диогена Синопского: xàv èçcoxa axoAaÇôvxcov àoxoAiav [elvai] (Diogenes Laertius, Vitae philosophorum, 6, 51, 1–2). Эта максима, которую обычно переводят: «любовь — дело бездельников/занятие праздных», получила широкое распространение (ср., например, «L'amour devrait être l'occupation de l'homme oisif, la distraction du guerrier, l'écueil du souverain» Наполеона Бонапарта, вынесенное в качестве эпиграфа на титульный лист издания: Napoléon Bonaparte, Tendresses Impériales, avec une lettre-préface par A. Gri (Paris, 1913). Но поскольку Григора расширил здесь это высказывание, то, исходя из контекста, мы перевели «éçcoç» как «вожделение».
1258
Здесь и далее игра слов, построенная на различных значениях «сгхоЛг)» и его производных.
1260
Буквально: «доставил Прометей моих речей» (о тсоѵ èpcôv Прорыве!*; тшрестхЕто Лоусоѵ) — малопонятное выражение. Выше Григора уже сравнивал себя с Прометеем (см. т. 2, с. 267 и прим. 339), и здесь, очевидно, развивает это сравнение, подразумевая, что как Прометей был прикован Зевсом к скале, так и сам он за свои слова подвергся заключению, лишившему его возможности действовать.
1261
ôi7iÀoû каі тріяЛоб xivôç êporcoç астхоЛіаѵ. Буквально: «делом какой-то двойной и тройной любви».
1262
naiôtiaç r|AiKianr)ç Àoyoç. Буквально: «слово, являющееся сверстником образованности».
1264
aùxrjv те ёкатщЛеисгеѵ тг)ѵ аЛг|Ѳеіаѵ. Устойчивое выражение ка-яг|Леиа) тг]ѵ аЛрѲеіаѵ, традиционно в церковной литературе переводимое как «корчемствовать истиной», встречается у многих отцов церкви, начиная с Климента Александрийского (см.: Clemens Alexandrinus, Protrepticus, 10,94.2,5, изд.: Clément d'Alexandrie, Le protreptique, éd. C. Mon-désert (SC, 2) (Paris, 1949) (TLG 0555 001)), Афанасия Великого, Григория Богослова и т. д. Оно даже вошло во 2-й канон Шестого вселенского собора.