Я сказал ему: «Агафангел, лучший друг мой, какие другие сведения [кроме как о положении православия] тебе следовало собирать? Какую более важную и ценную информацию, чем эта, ты думал принести мне из внешнего мира, который бы вместе с тем доставила наибольшую радость твоим православным соотечественникам здесь? Ибо все они очень хотят узнать, какое впечатление произвел на тамошних [верующих] слух о здешних бедствиях церкви Божией, поскольку здешние властители своими чудовищными писаниями стремятся ввести в заблуждение православных во всем мире, и упорно добиваются отовсюду заручиться дружбой и согласием с этим злом, как если бы это был для них некий трофей».
3. Когда я высказал это, Агафангел, в свою очередь, ответил: «Я счел за лучшее, о мой божественный учитель, покончив сперва с этими предметами, сразу же перейти к тем, чтобы уже заниматься ими отдельно и исключить всякую возможность путаницы, которая могла бы произойти, если слушать обо всем вперемешку. Ибо мне как-то подумалось, что церковная история отличается от всеобщей и, проще говоря, мирской и что каждая из них представляет собой отдельный раздел и занимается по большей части разными, а не одними и теми же предметами. Поскольку же ты решил взяться за сложную работу, а не за простую, и думаешь совместить в одной книге случившиеся в одно и то же время события, относящиеся к обеим [историям], то и я никак не мог уклониться от того, чтобы в сжатом виде рассказать сразу обо всем, относящемся к одному и тому же периоду. Хотя, с другой стороны, я, честно сказать, и сам сперва опасался вести свое повествование таким образом и, смешивая одно с другим, досаждать твоим ушам, когда ты и так весьма удручен в данный момент, в то время как я в любом случае более всего желал бы оставить позади все эти воспоминания, которые так или иначе оставляют на душе тяжесть. Но теперь, когда я вижу, что это тебе будет гораздо приятнее того, я с удовольствием тотчас же предпочту твое желание своему. Ибо что иное могло бы показаться мне теперь большим счастьем, чем предложить тебе эти рассказы, когда для меня нет ничего более простого, а для тебя — ничего лучшего?»
4. Вот как наш дорогой Агафангел оправдывался в отношении того, о чем он умолчал, и вот что обещал рассказать в дальнейшем. Из прежнего он повторил немного, потому что большая часть уже сказана, а из последующего он пообещал не опускать ничего важного.
Он рассказал мне, что встречался с отдельными епископами, пребывавшими в городах и селах, через которые он проходил, и даже с самими патриархами: Григорием Александрийским[1298] [1299] [1300] [1301] [1302], Игнатием Антиохийским[1303] и третьим — имя этого человека я забыл, — который занимал патриарший престол Иерусалима до того, как на него в этом году вступил Лазарь[1304]. Итак, он встречался с ними в разное время в разных местах, где каждому из них случилось тогда пребывать.
Поначалу, по его словам, они насмехались над ним и ругали его, притворялись, будто не замечают его присутствия, и всячески избегали его общества — каждый по-своему, но все в равной степени и как бы по общему сговору — из-за бури, обрушившейся отсюда[1305] на учение отцов. Так быстро молва о беззаконных и подложных догматах Паламы достигла, подобно дуновению бурного ветра, Египта, Сирии, Киликии и, можно сказать, всего мира, где только имеют местопребывание христианские народы, и таким образом этот несчастный, бывший прежде безвестным, стал знаменит своим нечестием. Ибо не только правые деяния делают знаменитыми, — говорит [Григорий] Богослов, — но и зло, завоевывающее себе репутацию среди дурных людей[1306].
5. Когда же он, принимаясь [за рассказ] каждый раз с самого начала, всем всё объяснял во всех подробностях, а среди прочего и то, что в вопросах благочестия он и сам придерживается одного с ними мнения, что из-за этой ревности [о православии] он сделался беженцем из отечества и что именно такой [его правдолюбивый] характер гонит его оттуда
и заставляет скитаться по непривычным для него местам, — когда он, стало быть, говорил это и тому подобное, что всё вместе и по отдельности делало его в глазах всех подвижником благочестия, тогда не было ни одного, кто бы не раскаялся в своей прежней внезапной суровости, и все соревновались друг с другом в приветливости к нему и являли верные признаки истинного единомыслия в вопросах религии. Тогда и [патриарх] Антиохийский показал ему свой написанный То-мос, содержащий исповедание нашей общей и православной веры и отсекающий Паламу от церкви Божией как вводящего ложные и профанные учения, то есть тот Томос, который он составил, будучи в Византии, из послушания патриарху Иоанну [Калеке]53 и бывшим при нем епископам, вместе с которыми он подвизался [за истину]. Они тогда еще одерживали верх, как по причине истины, так и потому, что их противника Кантакузина не было там в то время, когда они решили, как он сказал, на корню пресечь эту болезнь, впервые появившуюся на чистой [церковной] ниве. Патриарх, по словам Агафангела, развернул этот Томос и тут же показал подписи, свидетельствовавшие о согласии с ним всех епископов и священников его епархии, а также других важных лиц, которые придерживались того же мнения.
1303
Игнатий II Антиохийский (греч. Туѵатюд В Àviioyeiaç, 1 1363) — патриарх Антиохийский с 1342 по 1358 г. (патриаршая кафедра при нем
была перенесена из Антиохии в Дамаск), антипаламит, автор Томоса 1344 г. (см. т. 2, с. 270 и прим. 351). Среди трудов Григория Паламы находится «Опровержение послания Игнатия Антиохийского» (ГПЕ, т. 2. о. 625–647).
1304
См. т. 2, с. 160–161, прим. 225. Странно, что Григора не помнит имени одного из своих главных союзников. Ван «Дитен (Dieten, Bd. 5, S. 522 и S. 12, Anm. 51), отмечая эту неувязку, превращает слова «имя этого человека я забыл» в прямую речь Агафангела, помещая их в кавычки и вводя в скобках «сказал он».
1306
Gregorius Nazianzenus, Contra Julianum imperatorem, 1 (orat. 4), 86, b: PG, vol. 35, col. 616A.