27. На другой день, найдя грузовой корабль, который отплывал в Византий, я вернулся домой, не имея при себе ни одной монеты сверх десяти золотых, ибо я все потратил в этих моих разъездах. А как я полагал, что для повседневных нужд мелкие монеты полезнее номисм, то сразу же менял вторые на первые. Придя же на следующий день [по возвращении] к продавцам товаров, я нашел, что монеты, которые я имел на руках, упали в цене и в один день так обесценились, что их стоимость с десяти номисм сократилась до восьми. А один старый знакомый, подойдя ко мне, прошептал на ухо, чтобы я в тот же день потратил все монеты на самое необходимое: «чтобы тебе, имея их, не остаться через несколько дней ни с чем, ведь они, как ты сам видишь, постоянно изменяются [в цене], подобно течению Эврипа».
И, клянусь Филием[1354], я удивился, как солнце [еще] терпит освещать своими лучами эту землю! Мне кажется, что оно, не
57
62
будучи само причастно разума, практикует долготерпение, безмолвными словами уча [этому] нас, почтенных от общего Творца даром разума и постоянно направляемых Его законными распоряжениями, но абсолютно не внемлющих ничему из того, чему должно [внимать].
28. Но это было мое первое кораблекрушение [в волнах] горьких мыслей, с тех пор как я пустился в плавание по тому великому морю. Второе же — это ниспровержение отеческих догматов церкви Божией, из-за которого, когда оно еще только начинало произрастать, словно поздний сорняк на ниве101, я, послушав твоих предсказаний, что в наказание за наши грехи Бог попустит гонение на наше православие, и уяснив для себя, что не смогу этого выдержать, стал добровольным изгнанником из отечества на целых двадцать лет. О, если бы еще больше времени добавилось к моему изгнанию! Но надлежало, по-видимому, сменить одни моря на другие, еще более жестокие, чем заграничные. Ибо много я мест прошел на чужбине и много морей пересек, но мне еще не доводилось встречать таких морей, как теперь, в то самое время и в том самом месте, когда и где я как раз думал передохнуть по возвращении. Потому что все те моря и все тамошние волны грозят [только] смертью тела, наступление которой бессмертный жребий природы изначально определил в качестве закона; а бури и волны божественных догматов сулят смерть бессмертной душе, каковая смерть никогда не придет к концу.
29. Ведь и находясь далеко, я все же не оставался в совершенном неведении о таковых волнах. Но я, тем не менее, льстил себя некоей надеждой, воспоминая о дружеском расположении к тебе императора и о тех беседах, в которых он со страстью и горячностью души проводил с тобою дни и ночи, прежде чем взошел на царский трон, и как он зависел от твоих речей и писаний, собирая из них щедрый урожай [мыслей], так что никому бы и в голову не пришло, что его отношение
может как-либо перемениться, но скорее [думалось], что оно будет только расти вместе с его тогдашними удачами.
Теперь же, прибыв и узнав, что дела обстоят совершенно противоположным образом и что воздаяния за твои труды и дружбу даны такие, какие тебе, подвизающемуся за благочестие, подобало понести, а вот ему отнюдь не подобало наносить [тебе] — ибо ему ни гонителем православия не подобало становиться, ни, даже если он так или иначе стал им, выносить решения против тебя, — тебя я похвалил за терпение, а на него весьма огорчился за его безумие. Лучше сказать, я плакал о погибели этого человека. Поистине, я удивлен и не перестану удивляться тому, как этот несчастный мог столько времени скрываться, вскармливая в дебрях своей души столь диких зверей.
Конечно, если дело в каких-нибудь святых и не подлежащих огласке причинах, я буду удивляться молча и никогда ни к кому не подойду с просьбой о разрешении [недоумения], но вместо всего [иного] мне хватит для исцеления лекарства твоих рассмотрений, даже если ты захочешь вести со мной беседу, идущую в другом направлении. Но если есть у тебя в запасе какая-либо умная мысль, то не премини поделиться ею и со мной, дорогой друг, и подай моему больному в этом отношении рассудку лекарство от великого недоумения, а себе — некое отдохновение от чрезмерной скорби[1355], которую тебе причинили штормы [против] отеческих догматов и встречные волны [со стороны] злых властителей. Ибо, когда мы сообщаем [друзьям] о каких бы то ни было наваливающихся на нас из темноты трагедиях, это обычно приносит некое утешение, как если бы дым страдания улетучивался через язык».
1354
ѵг) тбѵ фіАюѵ. Филий (Филиос, греч. фіЛюс, т. е. дружественный) — один из эпитетов Зевса, считавшегося покровителем дружеских союзов. Выражение ѵг] тбѵ фіЛюѵ в античности довольно широко употреблялось в клятвах друзей друг друіу (встречается у Ферекрата, Аристофана и др.) и может быть понимаемо как «клянусь нашей дружбой».