30. Я же сказал в ответ:
«О печали, мой лучший друг Агафангел, думаю, мне нет нужды много тебе говорить. Ибо печаль столь же переизбыточествует у меня, сколь и радость. Ведь у меня уже получается радоваться, когда я [мысленно] взираю на вечное воздаяние, уготованное для подвизавшихся за благочестие, что есть лучшее средство утешения для скорбящих. А печалюсь я, главным образом, видя шатание церкви и безжалостность преследующих [православие] властителей, нисколько не заботящихся о душе и не желающих наконец взять в толк, что существует божественное воздаяние за прожитую жизнь. А более всего, понятное дело, меня тревожит и близко касается поведение моего друга Кантакузина по отношению ко мне. В то время как я сохранял мою дружбу к нему неповрежденной и советовал ему лучшее, требуя, чтобы он пожалел свою душу, пощадил своих детей и кого еще там он имеет из кровных родственников, которым он явно оставляет в наследство гнев Божий, он счел меня одним из наихудших врагов за то, за что ему скорее подобало любить меня как благодетеля. И когда он, захватив скипетр и став моіущественным, получил еще больше возможностей показать, если бы только захотел, что ему естественен лучший образ мыслей, он обнаружил, что является узником совершенно противоположной злобы, в самое короткое время явив, что все прежнее [его поведение], было театром и сиюминутным спектаклем.
Поэтому мне остается восхищаться мудрецами, которые говорят, что только тот может быть устойчивым и постоянным по отношению к своим друзьям, в ком нет служения честолюбию. Ибо честолюбивому абсолютно логично любить не самого человека[1356], а лишь человеческую славу, ради которой он все делает и за все берется, и ко временам приспосабливается, и все случаи использует, и как хамелеон легко изменяется вслед за случайными обстоятельствами момента, потому что несчастье [других] всячески доставляет ему, так сказать,
102
благоприятный момент улучить свою волю и обнаружить, что его верность себе — неверность всем [остальным]. Он весьма легко становится врагом тех, чьим другом казался, и очень легко — наветником тех, кому еще недавно казался советником.
31. Нелегко, я думаю, найти в жизни что-либо худшее этого, как и наоборот: ничего нет лучше добра и постоянства. А всем этим управляют некие тайные логосы Промысла. Впрочем, и нам происходящее дает возможность так или иначе умозаключать, что богатство, слава и неограниченная власть яснее обнаруживают образ мыслей и природу человека, нежели бедность и жизнь в зависимости. Ибо непроизвольное бесславие подобно оковам, которые не позволяют действовать по собственному усмотрению. Потому-то характер многих людей и остается зачастую неведомым не только для дальних, но и для тех, кому случилось провести рядом с ними долгое время, ведь [истинное] лицо их образа мыслей покрыто, словно красками, внешними манерами.
Так что те, кому от природы присущ разум, моіут отсюда научиться никого не называть блаженным, прежде чем он достиг конца и окончил жизнь104, и, с другой стороны, не упрекать Промысл за то, что он некоторые еще прежде, чем согрешат, наказываются в жизни болезнями и разнообразными страданиями. Ибо Боіу, все претворяющему к лучшему, известен огонь честолюбия, скрывающийся, как в золе, в характере человека, который, если будет подхвачен силой [обстоятельств], раздувающей его, словно ветер, зажигает сильный пожар злобы.
Итак, нет ничего невероятного в том, что, когда все ошиблись в этом человеке, обманулся также и я; ведь тот, кто сам не расположен к злобе, нелегко склоняется и к подозрению. Пожалуй, скорее удивительно, как он столько времени терпел, притворяясь и скрывая свою подлинную природу, — дело в высшей степени трудное и совершенно невыносимое. Ибо, если он не был добр от природы и большинство благих дел совершал только для виду, старательно скрывая [свой настоящий характер], то я удивляюсь выдержке этого человека. Если же тогда он действительно был тем, чем казался, и только перемена обстоятельств так легко изменила свойство его природы, то я настолько же не мшу похвалить это гнилое свойство, насколько не мшу порицать прежние [его дела].
32. Ведь теми [прежними делами] все были довольны и восхищались. Так к ним относился и я, ревностно запечатлевая их в настоящей Истории. А то, что [стал он делать] после того как получил царство, таково, что всякий желающий жить благочестиво должен ненавидеть это. А Бог, конечно, позаботится о Своей церкви, потому что в Его руках скипетры религии, и отмщение для Него — самое легкое дело105. Мне же кажется излишним подробно расписывать то, что и так ясно всем. Впрочем, и нами в Антирретиках сказано о том, что происходило прежде, чем Кантакузин получил царство. А вслед за тем, опять же, некоторые из последующих [за его воцарением] событий мы поместили в настоящей Истории — в повествовательной форме и не слишком-то полемически, поскольку собственные злоключения не давали нам свободы [говорить открыто]. Но если Бог захочет при нашей жизни озарить нас сиянием безоблачного дня и дать полную свободу слова, то, я думаю, ничто у меня не останется невысказанным.