«Небезызвестный Исмений[1460], любезнейший Агафангел, когда оставался наедине с собой, частенько говаривал: Теперь я буду петь для муз и для себя самого[1461], и это была благодарственная песнь; мне же, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, удалось те из церковных и политических событий, что произошли за это время, записать, насколько следовало, в десяти словах[1462] и добавить к прежней книге всей
Ромейской истории, отобрав самое важное из того, что ты рассказывал мне во время твоих двух посещений после моего ареста, и того, что мне пришлось претерпеть за божественные догматы незадолго до моего ареста.
14. Да и какое другое занятие подходит для имеющих досуг мудрецов лучше этого? Под «этим» я имею в виду направление ума к таковым литературным упражнениям. Ибо у тех, кто всю жизнь трудится, заботы о сомнительной прибыли и накоплении денег, целиком занимающие [их], обольщают мыслящую часть души и облегчают бремя постоянно присутствующих страданий посредством неопределенных надежд, наподобие тех, что в старые времена, как мы слышали [в мифах], предлагали песни сирен — кем бы эти сирены ни были, — которые, зачаровывая и соблазняя слух тяжестью мелодичной сладости, пленяли, так сказать, всякого, кто только услаждался оной песнью, и гнали к основаниям смерти, так что он за краткое удовольствие расплачивался большим вредом[1463].
А занятия словесностью сами в себе несут подлинную выгоду, всегда — и в жизни, и в смерти — сопутствующую тем, кому дано должным образом извлекать из них пользу. Ведь слово[1464] есть нечто сродное с разумной[1465] душой, ведь одно и то же бессмертие живет в обоих и самым надлежащим образом связывает их воедино, когда никто из них не хочет изменять подходящие условия согласия и стряхивать благородного управителя и возничего дружбы, как когда-то дерзкий Пелоп
Лидиец[1466] сбросил с колесницы Миртила Аргивянина[1467], бесстыдно пренебрегая таким образом престолами правосудия.
15. Итак, когда я после твоего ухода остался наедине с собой, мне, как я уже говорил, удалось записать на прилунившейся бумаге эти десять слов, [работая] усердно, но в то же время и с большой опаской из-за обильно изливавшихся со всех сторон и отовсюду окружавших меня страхов. Я присоединил их к другим словам моей Истории ромеев, насколько позволяла тогда краткость времени. Так что твоим заданием теперь будет взять их с собой и не только передать всем нашим друзьям, которые продолжают подвизаться на том же поприще борьбы за благочестие, что и мы, но и, сделав много копий, до последней черточки и буковки идентичных оригиналу, разослать их по всей ойкумене, где только имеются наши друзья, а также еще в разные другие места, населенные православными христианами, которые с незапамятных времен всегда блюдут те же границы благочестия в простоте духа. Потому что я хочу, чтобы все повсюду знали о безумии этих наших преследователей, которые всюду на нас клевещут, а вместе с тем и о нашем исповедании веры и благочестия. Каковое исповедание также включено в настоящий текст и дословно содержит следующее.
16. Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым; и во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быта, нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и во-человечшася, распятаго же за ны при Понтийстем Пилате и страдавша, и погребенна, и воскресшаго в третий день по Писанием, и возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца, и паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца; и в Духа Святаго, господственна-гош, животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки; во едину Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь[1468] [1469].
1460
2,7 Flavius Claudius Julianus, Misopogon (sc. Avtioxikôç fj Microndryov), 1, 22–23, b: L'empereur Julien, Oeuvres complètes, vol. 2.2 (Paris, 1964) (TLG 2003 012).
1461
Латинский переводчик и вслед за ним ван Дитен под «словами» понимают здесь книги (в греческом тексте книги и правда называются ЛОГОІ), но нам это кажется сомнительным: во-первых, вряд ли Григора мог написать столько за сорок дней; во-вторых, Агафангел впервые появляется на страницах Истории только в 24-й книге, так что изложение его рассказов и непосредственно предшествующих аресту событий занимает гораздо меньше места. Поэтому мы склонны думать, что «в десяти словах» означает «в немногих».
1462
Григора с небольшими изменениями повторяет собственный пассаж из кн. 24,4 (см. выше, с. 7–8), каковые изменения, надо заметить, не идут на пользу понятности и гладкости речи: вместо «изящности мелодичной гармонии» мы видим здесь «тяжесть мелодичной сладости», и вместо «врат смерти» — «основания».
1465
Пелоп (Пелопс, греч. ШЛоф) — в древнегреческой мифологии сын Тантала и Эврианассы (или Дионы), брат Ниббы, царь Элиды и Аргоса, по его имени назван Пелопоннес.
1466
Миртид (греч. Muqtlàoç) — сын Гермеса и Клеобулы, возница Эномая, с которым Пелоп состязался в колесничных бегах. Согласно легенде, Пелоп подкупил Миртила, и тот заменил железную чеку в оси колесницы на восковую, в результате чего победа досталась Пелопу. А его самого Пелоп сбросил впоследствии с утеса в море.
1467
TÔ kûqiov. В современной редакции церковно-славянского перевода Символа, употребляемой в Русской православной церкви, elç то ттѵеира то йуюѵ, то kûqiov, то Ссоояоюѵ передается как «в Духа Святаго, Господа, животворящаго». Это произошло, вероятно, от смешения в винительном падеже форм прилагательного среднего рода kûqiov и существительного мужского рода kûqioç (различающихся лишь одной буквой артикля: то и TÔv, соответственно) и того факта, что в славянских языках слова «дух» и «господь» — оба мужского рода. Однако в греческом пѵеира принадлежит к среднему роду, с которым согласуются и определения: то сгуюѵ, tô kûqiov, то Сохжоюѵ и т. д. Форма «господственный» (господьствьныи), сохраняющая и семантику «господства», и грамматическое соответствие, изредка встречалась в древних южнославянских переводах Символа (см., например: И. И. Срезневский, Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам, т. 1 (СПб., 1893), с. 566), но в большинстве русских дониконовских богослужебных книг греческое xà kûqiov передавалось чаще всего прилагательным «истиннаго» либо — в попытке сохранить семантику — существительным «Господа», а иногда — сочетанием двух слов: «Господа истиннаго». Стоглавый собор 1551 г. постановил, что последний вариант является добавлением в Символ лишнего слова, и предписал употреблять какое-либо одно из них, отдавая предпочтение «истиннаго», а Никоновская справа сто лет спустя остановилась на варианте «Господа». Однако нужно заметить, что этим вносится в текст некое противоречие, т. к. выше сказано: «во единаго (т. е. одного — Іѵа) Господа Иисуса Христа», а здесь вводится как бы второй Господь.
1468
Никео-Цареградский Символ веры. Мы приводим его на церковнославянском, т. к. апробированного текста Символа на русском нет. Тем не менее, разбивку на предложения мы даем так, как она приведена у Григоры.
1469
Литургия Василия Великого, молитва ектении по освящении Святых Даров (церк. — слав. «напутие жизни вечныя»).