[Агафангел: ] «Хорошо сказано, мой божественный учитель. Мне меньше всего следует тебе противоречить, а больше всего — подчиняться. И я собираюсь рассказать тебе, если и не все в деталях, что произошло между тем, то наверняка отобрав самое главное.
23. Итак, наварх венецианского флота вовсе не знал, что ему делать, с тех пор как уже после битвы он вопреки всем ожиданиям столкнулся с генуэзцами, которые заключили союз с Гирканом, властителем вифинских персов, от отчаяния устремившись к нему как к последнему и единственному прибежищу, выглядевшему для врагов весьма грозно и практически необоримому. С этого времени они уже с большим бесстрашием переправляли из Азии огромную армию наемников, более чем достаточную, чтобы оказать им поддержку и издали отражать и отпугивать всякое вражеское нападение. Поэтому он на всех парусах поплыл в Венецию, пообещав позже вернуться с большей вооруженной силой. А императора он оставил заключать временное перемирие с генуэзцами, до тех пор пока обе стороны не отдохнут и не обеспечат себя продовольствием на долгое время, чтобы иметь возможность мужественнее идти навстречу дальнейшей войне.
Начиная с этого места дальнейшее продолжение рассказа было бы для меня отнюдь не легким делом, если бы я решился, согласно твоему желанию, сокращать свою речь до минимума. Ведь если мы не начнем издали, присовокупляя также и причины того, о чем пойдет речь, то никто из слушателей вовсе ничего не поймет и мы только породим еще большие недоумения, придав нашему повествованию некую половинчатость и недоговоренность».
24. [Григора: ] «Я желал бы, дорогой Агафангел, чтобы ты как можно больше времени провел здесь со мной и говорил бы и чтобы мы оба получили тем самым большое утешение и выгоду, воздавая друг другу пользой за пользу и получая ее друг от друга, как и следовало бы, до тех пор — если нам позволено будет [столько] жить, — пока небо не прояснится и я с Божьей помощью не смогу [снова] говорить свободно, и мне, как и божественному апостолу, дано будет слово во от-верзение уст моих, дабы открыто возвещать тайну благовествова-ния, для которого я исполняю посольство в узах, дабы я в нем дерзал говорить, как мне должно[1479].
Но поскольку около моих дверей день и ночь толпится множество гонителей, худших, так сказать, всех зверей[1480], так что от страха мы даже не можем позволить себе говорить вольным голосом — ни ты мне, ни, наоборот, я тебе, — но [вынуждены] шептать, так что едва слышим один другого, то приходится покамест мириться с присужденной [нам врагами] изоляцией, раз и навсегда лишившей нас всякого обращения с людьми, подобно спящим вечным сном в Аиде. Впрочем, твердо положившись на Самого единого Бога, ради Которого мы мужественно переносим эти тяжелые испытания, давай стряхнем с себя, словно пыль, всякий страх, и ты останешься здесь еще на три или даже четыре, если необходимо, дня, чтобы предложить мне более богатую и, насколько это возможно, не испытывающую ни в чем недостатка трапезу повествования.
Говорят ведь, что и среди птиц лебеди, когда чувствуют, что конец их уже приближается, то поют тогда дольше и сладкозвучнее, чем во всю свою жизнь. Так что, раз уж и наша пьеса подошла, как я говорил, к своему конечному, исполненному опасностей акту, то, пожалуй, не будет чем-то неуместным, если я, растягивая на подольше слушание более длинных историй, пожертвую [ради этого] последними объятиями. Сухого хлеба хватит нам в пищу, а воды, которую ты сейчас принес из того источника, — чтобы напиться».
25. [Агафангел: ] «Еды и питья, мой божественный учитель, мне сейчас требуется самая малость или даже вовсе не требуется, ибо, вообще-то говоря, беседы с тобой мне вполне достаточно, и она легко склоняет меня обмениваться проявлениями взаимной любви[1481]. Тому есть две причины на выбор: либо та, что слово, будучи бессмертным порождением бессмертного ума, предлагает слуху любящих более прочные и сладостные обещания любимых; либо та, что и из-за тоски по тебе я ставлю беседу с тобой превыше многого и [даже] всего».
[Григора: ] «Но достаточно об этом, дорогой Агафангел. Держись намеченной темы».
26. [Агафангел: ] «Итак, необходимо вернуться. Ты знаешь, дражайший учитель, как после того гнусного и подло устроенного преследователями против тебя разбойничьего собора в тот же день императору Кантакузину поступили из Фессалоники совершенно ужасные вести, затронувшие, так сказать, самую сердцевину его души. Этим Бог, словно атлотет[1482], являл подходящие награды победителям в том состязании в обличение подлости и бесстыдства [их противников]. Он едва ли