45. Исследовать же эти суды неизреченного Промысла — почему мы, ищущие праведных [путей], за какие-то другие прегрешения преданы ныне неправедными в руки неправедных, — я лично не в состоянии. Ибо это возможно [лишь] тем, кто желает бесстрастно рассматривать одинаковые события, все время случающиеся в жизни, в то время как их истинная причина остается по большей части сокрытой.
Итак, пусть все же оный пророк скажет, вопия из глубины пылающей души, почему путь нечестивых благоуспешен755-, пусть выскажется затем и оная великая труба благочестия, дабы для желающих мстить за неправедные [действия] эти вещи не были поводом к злобе. Ибо и праведные, — говорит она, — часто предаются в руки нечестивых, не для того чтобы те прославились, но чтобы эти были испытаны; и хотя, как написано, «дурные смертью лютой погибнут», однако же в настоящем «осмеянию подвергаются» благочестивые[1498] [1499], покуда и милость Божия сокрыта, и великие сокровищницы уготованного тем и другим впоследствии, когда и слово, и дело, и помышление будут взвешены на праведных весах Божиих, когда Он «восстанет судить землю»[1500] [1501], собирая воедино намерения и дела и обнажая все запечатленное и сохраняемое Им[1502].
46. И если он не убил меня сразу, как я попал в его руки, то что с того? Во-первых, не стоит выставлять не совершённые преступления в качестве оправдания совершённых. Ведь, если кто-то сжег дом, он не останется безнаказанным потому, что не спалил весь город. Во-вторых, он скорее не избежит одного посредством другого, а понесет большее наказание за оба [преступления], ведь одно он совершил теперь сам, а для второго открыл дверь другим, делом неявно уча решаться на большее и направленное против всего города, если бы только кто-то захотел быть предателем. Он уступил в меньшем, дабы самому приобрести большее, а меня подвергнуть еще худшим опасностям. Ибо мне было бы гораздо приятнее сразу умереть тогда, чем, оставаясь в живых, все время бесславно рабствовать другим и видеть, как всевозможные узы смерти плетутся против меня. Ведь жизнь, говорят, горше смерти, когда она исполнена бесчисленных смертей, и наоборот — немедленная смерть лучше жизни, поскольку прекращает ее бесславие и скорбь и погребает их вместе с ней.
47. На словах он сохранил мне жизнь, чтобы создать себе убедительную видимость человеколюбия, похваляясь этим через герольдов и письма ко всем народам, насколько это возможно, с большим усердием и издержками, а на деле, содержа [меня с матерью, своих] владык, как рабов, он и это имеет предметом хвастовства своей большой житейской мудростью и полководческим опытом. Как возницы на ипподроме [показывают] искусство управления лошадьми, так и он при помощи нашего несчастья являет свое высокомерие. И следующие факты — неложные свидетели того, о чем я говорю.
Он без моего желания сделал меня своим зятем через брак со своей дочерью, чего также отнюдь не хотела моя мать по не подлежащим огласке причинам, коих тайну он сам охотно обошел и прямо устремился к тому, что наметил. Заключалось же это в том, что дав нам публично страшные клятвы быть мне отцом и соправителем до тех пор, пока не увидит, как я из юноши стал двадцатилетним [мужчиной], и что ни один из его сыновей не дерзнет каким-либо образом претендовать на престол, он в скором времени стал делать ровно противоположное, посчитав все те клятвы за пустую болтовню.
48. Сразу же восприняв глаза Атрея[1503], он приказывал мне следовать за ним как лодка на буксире за кораблем, вменив меня в карийца[1504] и в то время как между своими сыновьями он от всего сердца распределял царское наследие, которое незадолго до того захватил с помощью варваров, предавшись в руки варваров и собираясь предаваться [и дальше]; распределял же не открыто, так чтобы доказательства стали достоянием общественности — стыдясь, вероятно, недавнего высокомерия, с которым он хвастался перед всем народом, — но тайком и полагая, должно быть, что я вовсе не решусь заметить этого.
Не прошло после этого и краткого времени, как молва, принесшая слухи о постоянных восстаниях моего брата Матфея, отчетливо достигла ушей всех. И хотя действующим лицом этого спектакля был Матфей, но все в целом было некоей предусмотрительной задумкой из расчетов его отца. Ведь из-за этих происшествий ему, якобы ради мира, разрешалось то одно, то другое и, наконец, все, что относится к царским регалиям, за исключением одной только украшенной драгоценными камнями калиптры. Соответствующий план еще не вышел на свет, однако на стадии обещаний подготавливался[1505] и уже обсуждался открыто.
1500
Gregorius Nazianzenus, In laudem Athanasii (orat. 21), 17, в PG, vol. 35, col. 1100BC.
1501
Атрей (греч. àtqeûç) — в мифологии царь Микен, сын Пелопса и Гипподамии, брат Фиеста, муж Аэропы, отец Агамемнона и Менелая. Выражение «глаза Атрея» стало нарицательным и вошло в сборники древнегреческих поговорок (см., например: Plutarchus, De proverbns Alex-andrinorum [Sp.], Fragment 31). Оно означало неподвижный и жесткий взгляд и употреблялось «по отношению к безжалостным и в высшей степени несправедливым людям» (Macarius Chrysocephalus, Paroemiae,
Centuria 2, 53). По легенде, Атрей, чтобы отомстить брату Фиесту за адюльтер со своей женой Аэропой, убил сыновей брата, а из их мяса велел приготовить жаркое, которое подал на стол, пригласив Фиеста в гости.