49. И, оставляя в стороне большую часть промежуточных событий, напомню коротко о следующем. Что, как вы думаете, было у меня на душе, когда я не успел еще выйти из дома, как он, разъяренный до предела, подъехал верхом на полном скаку и прямо перед моими дверями, возвышаясь надо мной в седле, окатил меня самыми крепкими ругательствами, такими, что иной постыдился бы употреблять их даже в адрес погонщика скота? Определенно, ты и сама не станешь отрицать этого, ведь дело происходило прилюдно. Ты же знаешь [что речь идет про] обыкновенный для царей ежегодный триумфальный въезд в лавровых венках, когда вы планировали, что он, украшенный диадемой, будет публично справлять этот спектакль вместе со мной. Для меня же было невыносимо добровольно стать предателем своего царского достоинства и одновременно жизни, и я от скорби — не говоря уже о стыде и о чудовищности этого спектакля — не хотел даже выходить из дома, отчего и случилось мне претерпеть это. А наш общий отец, долгом которого было встать и наказать [его за эту] наглость, удерживал свой гнев на потом, пока не выплеснул его на меня, который не сделал ничего дурного.
50. Но к чему мне вновь касаться того, что и так всем известно? С тех пор как мой тесть задумал убрать меня с дороги, приверженцы паламитского учения стали убеждать его убить меня как можно скорее, ибо это, по их словам, быстро принесло бы ему полное освобождение от забот, которые из-за меня полностью занимали его душу. Они обещали, что разрешат его от греха, сделавшись ходатаями за него перед Богом. Для меня это было бы лучше всего, и я не знаю, почему он не захотел этого сделать. Ибо для меня это означало бы освобождение от последующих бедствий, а вот для него — в некотором роде позор у всех людей. Поэтому, придумав более благопристойный способ, он устранил меня из моего родного Города и от императорского двора и как можно скорее отправил в Фессалонику, разлучив с матерью и супругой. Там он оставил меня под присмотром надсмотрщиков и сторожей — словно в тюрьме, хотя пока и без оков, — приказав им воспитывать меня как малое дитя, при том что мне было двадцать лет и я сам стал уже отцом детей. И таким образом он использовал теперь мое отсутствие как благовидный и удобный случай для [осуществления] планов, которые он давно вынашивал.
51. Добавлю сюда и четвертое доказательство его замысла против меня, выстроенного на лживых клятвах. Когда оные отеческие клятвы кончились для меня столь несчастно, и я оказался настолько опутан сетями трагических обстоятельств, и столькие бедствия, очевидно близкие к смерти, толкали меня к полному разочарованию в жизни, что я должен был делать? Я, конечно, досадовал, горевал, терзался до глубины души, называл блаженными скорее мертвых, чем живущих[1506] рядом со мной, призывал Бога быть свидетелем [чинимой мне] несправедливости, а также мстителем за все эти ужасные преступления. И когда я пребывал в таком состоянии, мне пришло тайное письмо от короля Сербии, так как ему случилось тогда находиться не настолько уж далеко, чтобы наши семейные неурядицы были ему неизвестны. Ибо он давно захватил уже все земли вплоть до стен города Фессалоники, в которой я, несчастный, тогда содержался.
52. В письме говорилось, что я должен ответить, что из двух я хотел бы, чтобы случилось: либо, раз уж по стечению обстоятельств я остался без жены, сочетаться браком с его свояченицей и таким образом спасти себя самого и город; либо быть унесенным волной его моря, когда он с большой силой атакует город. Итак, когда, оставшись наедине с собой, я рассудил, что протянувший мне в опасности руку, не был ни варваром, ни нечестивым — в отличие от живущих [рядом] с моим тестем и вместе с ним борющиеся против меня, — но благочестивым и единоверным, то случилось мне, очутившемуся между двух [зол], выбрать меньшее. Однако дело получило огласку, и мои надсмотрщики и сторожа срочно отправились в Византий и сообщили о происшедшем. Когда мой тесть услышал это, он не мог сохранить спокойствие, но решил, взяв мою мать пойти в храм Богоматери, чтобы, дав клятвенные обещания перед Нею, как свидетельницей и поручительницей, больше не казаться неверным из-за многажды совершенных им [в прошлом] нарушений собственных клятв.
53. Итак, снова получив при таких обстоятельствах в письменном виде оные страшные клятвы, моя мать прибыла из Византия в Фессалонику, благовествуя мне добрую весть о том, что я, если отменю свой договор с королем, смогу уехать из Фессалоники в Византий и жить там с моей супругой, в то время как тесть сразу уступит мне царскую власть на одном из двух условий: либо, пожизненно оставаясь в Византии и пользуясь там царскими привилегиями, будет оттуда управлять областью вплоть до Силиврии с моего ведома и одобрения; либо, избрав тихую и созерцательную жизнь, будет до самой смерти сидеть дома.