14. Ибо тот, согрешив естественным образом[1522], и наказание здесь понес посредством естественных членов тела; а этот, перейдя в хулении Бога границы всякого естества и искусства[1523], несет, как и подобает, некое чудовищное, противоестественное и более длительное наказание. Ведь даже Арий, называя Сына и Слово низшим Бога [Отца] и [одновременно] высшим бесплотных ангелов и Создателем, не решался, однако, называть Его видимым телесными очами, так как не мог помыслить стоящего выше ангелов и приводящего ангелов [в бытие][1524] обладающим худшим, чем у ангелов и душ, свойством. Он знал, что природа всех бестелесных существ абсолютно невидима для физических глаз, за исключением тех случаев, когда Бог, из снисхождения [к человеку] действуя домостроительно, производит различные чудесные явления[1525] по Своему неизреченному промыслу, как об этом в точных выражениях громко вещают божественные отцы Церкви и как мы, следуя им, неоднократно говорили выше во многих местах [наших сочинений].
15. А этот, называя свет не только низшим [по отношению к божественной сущности], но еще и бестелесным и бессущ-ностным, говорит, что он видим телесными очами, чего ни природа, ни принципы научного познания не допускают. Тот [Арий], даже называя Его тварью, все же не дерзал называть Его видимым, помня, что ни природа, ни научное знание отнюдь не допускает, чтобы сущность бестелесной твари могла каким бы то ни было образом являться телесным очам. А этот, говоря о несозданном, которое еще больше тварного уклоняется от созерцания, объявляет его — о, совершенно нелепый невежда! — видимым. Ведь несотворенное невидимо, и даже сотворенное не всегда[1526] видимо. Ибо и ангел, душа и тому подобное, будучи тварными, по природе отнюдь не могут быть видимы.
16. А главное, сказав, что оный свет сам по себе бессущностный, бессовестный[1527] [даже] не понял, что именно вследствие этого он более всего приближается к тому, чтобы не существовать[1528], и посему более всего невидим. Поэтому и сам он терпит здесь эти противоестественные и чудовищные страдания и силой принуждается исторгнуть из себя зловонную душу для жестокого и нескончаемого мучения. А что не исторгает,
268
так это потому, что Бог печется о нем и, вероятно, дает ему время для покаяния, чтобы он — если не раньше, то хотя бы теперь, видя себя наполовину мертвым и рассеченным надвое или, скорее, жестоко сокрушенным в большинстве членов тела уже на протяжении долгого времени и, если еще живущим, то лишь для посрамления, доставляя всем самое ясное доказательство своей злобы, — понял бы, несчастный, какими невзгодами он наполнил Церковь.
17. Так что из последних намеков и знаков любой уже может заключить о преизбытке нечестия каждого из этих двоих, которое они здесь отчасти делят друг с другом, а также об огне, приберегаемом для них в будущем, который там уготован для каждого в соответствии [с его нечестием]. В случае Ария проявление здешнего наказания было скорее щадящим, чем карающим, а в случае Паламы — гораздо более карающим, нежели щадящим. Ибо у первого опорожнение внутренностей случилось прежде, чем он это успел почувствовать, и таким образом стрелы боли не попали в цель, поскольку вонзились в уже бесчувственное тело; а у второго и острота этих [телесных] мучений смешавшись со стыдом в страдания, подобные Иудиным, предызобразила и такие же, как у того, грядущие вечные муки. Так что отсюда можно предположить — или лучше даже не предположить, а знать, — что для Паламы уготовано гораздо большее наказание, чем для оного, неистовству тезоименитаго, Ария».
18. [Агафангел: ] «Верно говоришь!
Так вот, когда солнце только что прошло точку весеннего равноденствия и Кантакузин все еще оставался в Орестиаде, внезапно появился Палеолог, переплывший пролив около Византия на лодках, восемнадцати монерах и диерах и одной триере. Это повергло сторонников Кантакузина в сильный страх. Палеолог, как говорили, пришел, понадеявшись на легкое вхождение в Византий, ибо некие люди незадолго до этого тайно сообщили ему об исполнении уговоренного [между
ними]. Но поскольку императрица Ирина сразу же взялась за дело и, настроившись решительнее, чем это свойственно женской природе, срочно укрепила все предполагаемые входы, а также весьма скорыми мерами пресекла устремления подозрительных личностей в Византии, то вынудила его спустя три дня уйти, несолоно хлебавши.
1522
xôv tô)v àyyéAcov nçoaywyéa. Редчайшее в греческой литературе употребление слова nQoayojyevç применительно к Богу, да и вообще в положительном смысле. Кроме Григоры мы нашли лишь одного автора, византийского поэта и историка Агафия Миринейского (Агафий Схоластик, греч. AyaBiaç ЕхоЛаотікб?; 536–582), применявшего к Боіу этот термин, точнее, его вариант nooaycoyoç: Agathias Scholasticus, Histo-riae, в: Agathiae Myrinaei historiarum libri quinque, ed. R. Keydell (Berlin, 1967) (Corpus fontium historiae Byzantinae, 2; Series Berolinensis), p. 109. Хотя это слово и происходит от вполне нейтрального глагола щэоаусо («выводить, приводить, вводить» и т. д.), оно в основном употреблялось в дурном смысле: «сутенер, сводник», т. е. «приводящий женщину клиенту». Практически все известные византийские лексиконы толкуют nQoaycuyôç как ЬіМсткаЛод та>ѵ каксоѵ («учитель злых дед»). Но Григора ниже еще раз употребляет nçoaycoyeuç в том же значении, что и здесь.
1525
В оригинале здесь игра слов, основанная на созвучии: àvoûcnov о àvômoç £К£ tvo каѲ’ аито щюсгеілсЬѵ то фах;.
1526
Обыкновенно то рг| £Іѵаі переводят просто «небытием», но мы здесь прибегли к описательному обороту, чтобы подчеркнуть то, что слова avouaюѵ и ЕІѵаг суть однокоренные и потому подразумевают общий смысл, так как на этом, на наш взгляд, и строится аргументация Григоры.