61. Так почему же и ты с твоим отцом проходите мимо Олимпа и Парнаса ваших собственных прегрешений и во все глаза высматриваете горошины [прегрешений] предков, ни на мгновение не желая отвлечься от этого, чтобы наконец обратить внимание на себя? Подсчитай, пожалуйста, сбавив немного высокомерие самомнения, эти ваши новые [прегрешения] и сравни их со всеми прежними [грехами] предков, и увидишь, что ваши настолько же превосходят [прежние] тяжестью и разнообразием, насколько весь бесплодный морской песок, собранный воедино, — вес маленького диска, который некогда использовался на Олимпийских играх метателями диска и упражняющимися в панкратии[1558].
62. Если же позорно думать позорное, то, разумеется, еще позорнее — быть способным к наипозорнейшему и делать это, да к тому же вслух объявлять об этом публично. А если так, то до какого бесстыдства не доходит твой отец, похваляясь тем, что даже самые низкие люди скрывали бы? Ведь он с непокрытой головой[1559] кричит византийцам:
«Из-за вашей — ревностных приверженцев моего зятя Палеолога — ненависти [ко мне] вы лишены не только всякого выхода [из Города] к вашим посевам, но и всякой доброй надежды на будущее, так что вы вскоре увидите, как этот великий и знаменитый Город Византий будет мною передан в качестве царской резиденции предводителю варваров — моему зятю Гиркану, со всеми его варварами. В результате вы очень скоро попрощаетесь с вашими женами и детьми, а заодно и с имуществом и домами, а сами будете рабами, которых бьют плетьми и вменяют ни во что».
63. Это точно то же, что и у Гомера киклоп, выпрыгнув [из пещеры], пообещал потерпевшему крушение Одиссею, сыну Лаэртову, то есть — приберечь его для своей трапезы напоследок, когда съест тех других мужей, из которых он у него на глазах приготовил себе чудовищный кровавый ужин. Что может быть более жестокого и зверского, чем это обещание?
Итак, если самое постыдное — это когда обладающий властью творит постыднейшие дела, то, конечно, не свободен от безумия пастух, который добровольно предлагает в пищу волкам вверенное ему стадо. Ибо его долг — защищать стадо и всеми способами добиваться его благополучия, а он превратил пастырскую власть в непревзойденный предлог одержимости злой силой, и [не только] не стыдится проговаривать тайные мысли, вынашиваемые в его неправедной душе, но и, считая беды ромеев верхом своей славы, сообщает об этом публично и похваляется.
64. Но, как нет ничего странного и необычного, если убийца, беззаконно убивший десять тысяч человек, предается также и распутству, так и в том ничего нет странного, что раз и навсегда отпавший от сотворившего его Бога и клятвенно отрекшийся от отеческого благочестия, в пьяном виде издевающийся над божественными правилами и законами, глумящийся надо всеми божественными таинствами, взращенных в благочестии [людей] рассеявший, словно преступников, по всей земле и морю, а оставшихся бросивший в разного рода тюрьмы, похваляется и такими правонарушениями, связанными с предыдущими как бы в единую цепь и по подобию возводящими свой род к корню первоначальной испорченности.
И ты еще говоришь мне, что виновата судьба и что предопределение с необходимостью делает то, что [твоим отцом] делается!
65. С чего и откуда [ты это взял], человек? Ведь это было бы все равно, как если бы кто, ходя в середине зимы нагишом под открытым небом, полагал причину озноба вовсе не в собственной воле и решении, а в принуждении судьбы. Разве не абсолютно самовластная воля каждого человека делается для него Клото[1560] и судьбой, приносящей соответствующий корню плод? И после этого ты еще предлагаешь, чтобы я пришел и стал общаться с вами, придерживающимися такого заблуждения, в то время как мое заветное желание — чтобы расстояние мной и вами было в тысячу раз большим, чем сейчас! Но уходи, ради Бога, и не провоцируй меня на дальнейшие речи, ибо мной ничего не будет ни сказано, ни сделано такого, что пришлось бы тебе по душе».
66. Итак, Матфей, этот новый император, сказав то, чего он еще никому не говорил, и услышав, чего еще ни от кого не слышал, исполнился печали и уныния, поскольку беседа получила не такой ход, как ему хотелось. И хоть он и желал бы еще говорить и слушать, но, видя, что я отнюдь не согласен слушать его даже коротко, ушел и отнял у отца и матери всякую надежду.