17. Но об этих предметах ты, пожалуй, и сам точнее рассудишь своим мудрым и рациональным умом и суждением. Я же расскажу о дальнейших тому подобных вещах, получивших сходное возмездие от Бога.
Итак, ставший патриархом Каллист, будучи затем низложен теми же, кто и почтил его [патриаршим саном], и не желая добровольно слагать архиерейские регалии, рисковал вопреки своей воле подвергнуться отнятию оных, а заодно и быть ввергнутым в какую-нибудь ужасную темницу, во избежание мятежа, который он, согласно распространившемуся слуху, мог поднять в Городе, поскольку для жизни на покое он был слишком буйного и несдержанного нрава. И скорее всего, если бы он не узнал заранее, то и испытал бы это, но он, узнав, успел бежать.
Ибо, едва только этот план был утвержден императором и [новым] патриархом[1590], как молва незаметно подхватила его и распространила по рынку. Отсюда и сам [Каллист] услышал об этом и, объятый сильным страхом, тайком бежал в находящуюся на противоположном берегу [Золотого Рога] крепость латинян и, цепляясь за жизнь, отдался под покровительство и иго иноплеменников; и в чем он вчера и третьего дня он упрекал благочестивых, гонимых за их благочестие, то теперь явным образом случилось и с ним самим.
18. Ибо искавших убежище в величайшем храме Премудрости Божией он сам беззаконно вырывал оттуда и отправлял в тюрьмы, а если кому-то удавалось, скрывшись от преследователей, бежать в ту латинскую крепость, то он изо всех сил набрасывался на таких и изливал на них бесконечные поругания, и говорил, что это друзья Варлаама, который был латинянином, становятся теперь друзьями его соплеменников, пользуясь чужестранным покровительством и господством как спасительной гаванью.
Так эти орудия нечестия с их догматами продержались какое-то недолгое время, и от многих порой укрывалось, что они пребывают во тьме и на противоположной стороне от истины. Но со временем они раскрываются, выставляемые светом истины на всеобщее обозрение и изобличаемые фактами, и поражаются собственными стрелами, попадая сами в себя. В то время как никто другой их не преследует, они сами себя преследуют и от самих себя терпят то, что сами причиняли благочестивым, ибо божественное правосудие мало-помалу незаметно настигает и гонит их, делая их одержимыми хуже корибантов[1591]. Помимо них и другие, более многочисленные, претерпели нечто подобное. Словно оглушенные громом и пораженные каким-то насланным Богом безумием, они не понимают, что делают, но блуждают, злочестивые и проклятые, как пьяные и беснующиеся, в вакхическом неистовстве исступленно преследуя сами себя неким новым и чудовищным способом.
19. Но в настоящий момент мне некогда задерживаться на подобных историях, и поэтому я хочу теперь обратиться к другим предметам, отложив более подробный рассказ на будущее.
Когда солнце как раз подошло к своему летнему повороту, император Кантакузин с одиннадцатью кораблями выехал из гаваней Византия и на седьмой день прибыл на Тенедос, намереваясь вести там войну против своего зятя Палеолога. Он расчитывал на одно из двух — либо на измену изнутри, либо на битву извне, — чтобы напасть на них врасплох и захватить самого [Палеолога], а заодно и крепость Тенедоса, и оставить там вместо него своего сына Матфея, который с супругой сопровождал тогда отца. Но поскольку тенедосцы заранее заметили приближение их кораблей к своей гавани, он не смог осуществить это сходу. Тогда, подплыв к острову с другой стороны, он не счел нужным причаливать все корабли к берегу для высадки, потому что опасался, как бы корабли не потеряли большую часть [моряков], если те вдруг перейдут на сторону Палеолога. Ибо в этом случае не только весь их флот пропал бы — а с ним и все намерения и планы, с которыми они пришли туда, — но еще и самих себя они бы предали в руки врагов без всякого труда [со стороны последних].