23. Ибо нам нужно представить тебе, неучу, подготовительный курс такого учения, [составленный] из высказываний наших и внешних философов, согласных друг с другом в научной точности терминологии, чтобы хоть таким образом достучаться наконец до твоего испорченного и в высшей степени невежественного сознания. Потому что Василий Великий говорит, что сила внешней науки есть для догматов стена, не позволяющая им быть легко расхищаемыми и пленяемыми всеми желающими**5. [1681] [1682] [1683]
Опять же и божественный Златоуст говорит: Когда душа не-дугует чуждыми догматами, тогда великая потребность в слове, не только для защиты своих, но и для борьбы со внешними4*6.
Также и божественный Максим: Без логической способности нет научного знания; а без знания не составляется вера, от которой происходит прекрасный плод — надежда[1684] [1685].
Видишь причину твоих богохульств, человек? Ибо это, конечно, не что иное, как незнание этих вещей, то есть научного метода внешних и наших философов и богословов. Итак, тебе, не знающему ее, надлежит теперь научиться ей здесь у нас».
24. В то время как Григора говорил это, некоторые из соборян — а точнее из друзей Паламы, единомышленников и соратников — стали шептать ему на ухо, чтобы он не шутил и не насмехался так над седовласым епископом.
Ненадолго перестав [говорить] и выслушав их, Григора затем опять взял слово и сказал:
«Итак, содержание речи[1686] — это символы происходящего в душе[1687], а то, что пишется, — происходящего в речи, которая, будучи от природы нечленораздельной, по установлению[1688] становится членораздельной посредством имен и глаголов, изобретенных последующими поколениями людей. Ибо слово истины признало правильным, чтобы первое по природе, как простое, было прежде окультуренного и сложного. Значит, совершающееся в душе, то есть мышление, первично по отношению к содержащимся в речи обозначающим его именам и глаголам[1689]. Ибо мышление врожденно и проистекает из природного источника, а эти [имена и глаголы] — позднейшие и приобретенные. У людей не было бы в них нужды, если бы они обладали способностью [непосредственно] являть друг другу движения мысли.
Ибо великий Дионисий говорит: Согласно здравому суждению, подобает знать, что буквами, слогами, словами, знаками и речью мы пользуемся по причине чувств, потому что, когда душа наша бывает движима умственными энергиями к умопостигаемому, то вместе с чувственным излишни и чувствеі[1690].
25. Так как из-за того, что наша природа облечена в ризу плоти, мы не можем явить [внутренние движения], — говорит Григорий, — то, по необходимости прилагая к вещам, словно знаки[1691], некие именования, посредством них сообщаем друг другу о движениях нашего ума. Вот почему одному из сущих мы назначили имя «небо», другому — «земля», иному — какое-либо иное. […] И что к чему как относится, или как действует, или что претерпевает — все это мы обозначаем особыми звуками, чтобы движение нашего ума не оставалось внутри нас недоступным и неведомым [для других][1692].
Ибо Бог, приведя человека в бытие, наделил его умом и чувством. И ум, сохраняя тождество по отношению к [созерцаемым] в мире вещам, не нуждается в речи, но непосредственно получает знание о них, поскольку сам собой уразумевает доступным ему способом, каковы они по своей природе. А необходимость, вынуждающая людей делиться друг с другом понятиями о вещах и объявлять тайные [желания] вожделевательной души[1693], в качестве посредника между умом и вещами использует чувство. Ибо чувство, воспринимая своими органами черты внешних вещей и записывая их, словно в книге, в воображении души — я имею в виду[1694], образы вместо первообразов, — помещает их здесь, стараясь привести вещи в соответствие с мысленными представлениями.
26. Поэтому и понадобилась речь, способная приспосабливаться к мысли и соответствовать вещам. А это разумному животному не иначе будет легко, как посредством членораздельной речи, сформированной по соглашению одаренных мужей применительно к той или другой религии или диалекту, так что по этой причине ей случается не для всех быть одинаковой, а у всех всегда разниться. И таким образом, как я сказал, употребление членораздельной речи становится для обеих сторон посредником, удачно связывая мысль слушающего с мыслью говорящего в силу их соответствия друг друіу. Ибо, будучи формируема и структурируема глаголами и именами, она становится речью, которая при помощи разнообразных образов и разграничений определяет неопределенную и неупорядоченную материю и таким образом возвещает внешним внутреннее намерение каждого.
1681
Joannes Chrysostomus, De sacerdotio, 4,3.22–25, в: Jean Chrysostome, Sur le sacerdoce, éd. A. M. Malingrey (Paris, 1980) (SC, 272)»(TLG 2062 085).
1682
Maximus Confessor, Capita Theologiae et oeconomicae, 2, 74, в: PG, vol. 90, col. 1248C.
1686
В этом пассаже Григора очевидно следует Проклу Диадоху (см.: Proclus, In Platonis Cratylum commentaria, 47–49).
1687
Pseudo-Dionysius Areopagita, De divinis nominibus, 4, 11, по изд.: Corpus Dionysiacum I, ed. B. R. Suchla (Berlin, 1990) (PTS, 33), p. 156 (TLG 2798 004).
1688
В Боннском издании стоит огщеіок; (дат. п.), но в оригинальном тексте Григория Нисского — от|р£Іа (им. п.).
1691
В оригинале здесь стоит 3-е лицо, но нам не удалось установить, что Григора здесь цитирует или пересказывает какой-либо известный текст, и мы решили предложить свою конъектуру.