65. Не подобает же, — говорит Афанасий, — написанное и сделанное по икономии воспринимать извращенно и приспосабливать к собственному желанию. Ибо и врач зачастую то, что иным кажется неподходящим, прикладывает к ранам, как сам знает, не преследуя никакой другой цели, кроме здоровья [пациента]. И у рассудительного учителя такой метод — приспосабливать речь к нравам учеников?[1815].
66. Итак, имена, глаголы и все вообще слова, посредством звуков и букв становящиеся обозначениями соответствующих предметов, иногда берутся по омонимии в отношении различных предметов без различия; иногда — по антонимии, наблюдаемой в больших и меньших [вещах], и в том, что иначе имеет одинаковый тропос, а иногда и в том, что[1816] получило некоторым образом синонимичную связующую причину, по которой и равное равному случается называть равным, и друга [моего] друга — другом, и так далее, так что в делимых вещах образуется разветвленное их своеобразие, а применительно к Богу — единовидное и неделимое, согласно обозначению одного субъекта: я имею в виду являющуюся неделимой, лишенной образа и невидимой оную природу, — чем бы она ни была, — которую если кто назовет питающим душу пастбищем и чертогом истины, то, думаю, не погрешит.
67. Ибо, будучи в собственном смысле слова Одним, она неизменно остается в одном, лучше же сказать — в себе самой, и наши от природы разделенные и разнообразно рассеивающиеся на всевозможные предметы мысли собирает в некую единую и недискретную мысль, так что с необходимостью возникает и разветвленное и многообразное разделение имен, которое совершает различное произведение различных вещей, то есть силы, жизни, энергии, света, мудрости и тому подобного, и которое и само уже проходит единовидное и воистину единообразное поприще на оном поле истины. Ибо каждое [конкретное] имя, будучи неким ограниченным определением[1817] каждой [конкретной] природы, получив одну индивидуальную особенность и так или иначе сдерживая ее прежнее устремление к неопределенности, [68.] просто по человеческому разумению пытается и применительно к оной сверхупрощенной[1818] божественной сущности явить свое естественное движение и обычное [действие] внутренне присущей ему способности — я имею в виду способность разлагать и делить единое на различные особенности, — но прежде чем успеет подействовать, само претерпевает воздействие. Ибо, стремясь разделять наравне с прочими и оную неделимую и божественную сущность, оно незаметно оказывается суженным ею и приводящим многоименное[1819] и много исследующее разделение к умозрительному единомыслию.
И поскольку оная божественная и сверхупрощенная природа не может быть подчинена описаниям [посредством] имен, а описание становится неким постигающим субъект знанием, то никогда не может быть познано то неописуемое, что присуще сущности. Итак, эта божественная природа [есть нечто] единое и непознаваемое, превыше всякого определения и понятия, и отвергает всякое паламитское любопытство. А то в Боге, что может быть нами познано из являемых и совершенных Им действий[1820] и сил, мы друг для друга обозначаем именами различной этимологии, в силу необходимости пользуясь по аналогии нормативными для нас словоупотреблениями, но делаем это не беспорядочно и не как кому заблагорассудится, а следуя во всем догматам божественных отцов вплоть до последней буквы.