106. Как природой огня является способность жечь[1904], так и природой Бога — способность созидать[1905]; и как первая в присутствии того, что может быть сожжено, оказывается действующей, а в отсутствие такового и способность жечь отсутствует, так и о Создателе можно сказать, что в присутствии того, что должно быть создано, и способность созидать равным образом имеет место, а в отсутствие такового и созидание прекратилось.
Далее, эту энергию в тварях нужно мыслить совершаемым движением[1906], как говорит божественный Иоанн из Дамаска. Она же есть и отношение, связующее концы[1907], и без того, что подлежит связыванию[1908], не может быть помыслена: под «концами» же я подразумеваю действующее[1909] и испытывающее воздействие[1910]. Приписывать же такую энергию Богу всех — в высшей степени нелепо. Ведь у Бога мысль была делом[1911], ибо воля непосредственно превращалась в согласный с намерением результат. И вводить сюда временную или пространственную дистанцию, домысливая что-либо еще, — дело самое бессмысленное и невозможное.
107. Ибо устремление божественного произволения, — говорит Григорий Нисский, — когда пожелает, тут же становится делом, и намерение осуществляется, немедленно становясь природой, поскольку власть Всемогущего, чего бы Он премудро и художнически ни пожелал, не оставляет желания неосуществленным[1912].
Ибо согласно божественному Кириллу, никакое пространство и понятие не усматривается между Творцом и тварью[1913]. И доказано, что применительно к Боту энергия — это явление нам Его великих и чудных дел. А они суть тварные создания, а отнюдь не нетварные боги и божества. Им не предшествовало никакое движение, которое ты ныне воображаешь энергией и называешь нетварным божеством, отличным от божественной сущности. Стало быть, твое божество — это фантом твоего ума, до какого даже изобретатели трагелафов[1914] не додумались бы».
108. И поскольку случилось великое прение с обеих сторон и было выплеснуто много слов, какие ткет нить Эриды[1915], а громкий іул [голосов] невежественных защитников Паламы прожужжал нам уши, так что было даже не расслышать ничего из говоримого, то Григора положил конец этим обличениям, чтобы не думали, будто существует какое-то основание для богохульств Паламы.
«Ибо когда обличения прекратятся, — сказал он[1916], — и не будут больше раздражать его невежество, тотчас же прекратится и враждебность, и противоборство его богохульного языка и бесконечной болтливости.
109. А мы должны оказывать подражание оным божественным светилам и учителям церкви, выступавшим в древности против Евномия. Ибо, подметив его тупоумие, Василий Великий говорит: Похоже, что совершенная очевидность нечестия[1917] затрудняет нас в слове, и мы не имеем [понятия], как посрамить их неразумие, так что мне кажется, что от незнания приобретают они некоторую для себя выгоду. Ибо как мягкие и податливые тела тем, что не оказывают сопротивления, не дают нанести им крепкий удар, так и явно безумствующих невозможно задеть сильным обличением. Так что остается молча пройти мимо мерзости их нечестия[1918].
110. В свою очередь и Григорий Нисский, также выступая против Евномия и проходя то же поприще, что и брат[1919], говорит: Хорошо бы было молча возгнушаться словом [еретиков] и, заткнув уши, бежать от слышания дурного[1920]».
После этого император встал, и собрание было распущено. Если же и еще что-то было сказано Паламой, но, как достойное умолчания, а никакого не запоминания, предано умолчанию и в настоящем повествовании, то пусть никто [нас в этом] не укоряет: ибо все это, будучи излишним, вредным, беспорядочным и исполненным богохульства, не было удостоено от Григоры ни малейшим вниманием. Поэтому он и счел, что это должно быть предано молчанию по двум причинам: чтобы, то есть, нам ни границ отцов не перейти, ни паламитски-ми богохульствами не повредить свои чистые уши.
111. [Феотим: ] «Прекрасно, о мой лучший друг Агафоник! И великая тебе благодарность кроется в глубинах моего сердца за этот рассказ. Однако я охотно бы послушал и о том, каково было по этим вопросам суждение императора и славных членов этого собрания».
1907
671 Эрида (Эрис, греч. Tïqiç) — в древнегреческой мифологии богиня раздора и хаоса, дочь Эреба и Нюкты. В editio princeps стоит xrjç cqiôoç со строчной буквы («ссора, спор, раздор, соперничество, состязание, распря»), но мы сочли, что здесь очевидная персонификация. Странно, впрочем, упоминание в связи с Эридой нити, обычного атрибута мойр, в число которых Эрида не входит, хотя и имеет общую с ними мать. Помимо Григоры упоминание о нити Эриды (и тоже со строчной буквы) мы нашли только в Собрании поговорок Михаила Апостола (XV в.), тогда как у более ранних авторов оно нигде не встречается.
1908
В греческом тексте здесь стоит настоящее время, — «говорит» (фг|отѵ), — а кавычки открываются со следующего предложения, в котором читаем и «сказал» (ёфротѵ). Но поскольку нам не удалось найти никакой цитаты, которая бы вводилась этим «говорит», мы сочли, что речь Григоры начинается уже здесь.
1914
Так молва о его бесстыдстве разошлась по улицам. И кто был деревенщиной, те поддавались на нее; а кто был образован и привык с помощью разума и должных критериев
1915
Aristophanes, Lysistrata, 810–811. Эринии (греч. Eoivûeç, «гнев' ные») — богини мести, соответствуют римским фуриям.
1917
Китерон (греч. КіѲтроіѵ) — гора в Греции между Аттикой и Беотией, на которой, согласно мифу, Аполлон и Артемида убили детей Ниобы.
1920
А император, молча выслушав эти поношения в адрес Паламы, хотел было назначить приличествующее наказание, но пощадил его по свойственной ему от природы доброте, отложив пока изречение и приведение в исполнение приговора,