36. Ибо имени, обозначающему божественную природу, — говорит Григорий Нисский, — мы не научены; а об откровении такого именования, которым бы охватывалась невыразимая и невидимая природа, мы говорим, что его либо вовсе не существует, либо оно для нас совершенно непознаваемо[2001]. Множество боголепных имен подобно проводимым от окружности к центру прямым, которые разделены снаружи, но не могут разделить центр, а скорее [им], насколько это возможно, объединяются. Ибо, — говорит он, — в созерцании умопостигаемой природы — поскольку, из-за того, что она превосходит [возможности] чувственного восприятия, мысль путем догадки устремляется к тому, что ускользает от чувств, — все мы по-разному движемся вокруг искомого и соответственно возникающему у каждого понятию о субъекте — о том, чем он является и как существует, — выражаем понятое[2002].
37. А невежественный Палама, в силу крайней порочности своего нелепого умонастроения вменив ни во что речения святых, привел в смятение церковь Божию. Я уж не знаю, то ли [он сделал это] неумышленно, не понимая их смысла, то ли намеренно богохульствуя и прилагая различные боголепные имена к различным и подчиненным предметам, и потому проповедуя много различных нетварных богов и божеств.
Ибо он, кажется, не слышал Григория Нисского, вопиющего: Коль скоро люди не будут верить, что поклоняемая природа — одна, но обратятся мыслями к различным божествам, то уже не будет ничего, что остановит идущее через тварь представление о божественном; но помысленная в твари божественность будет поводом к такому же представлению и о том, что следует за нею, и так далее; и заблуждение это последовательно распространится на все, так как первая ложь через смежное с ней дойдет до последних крайностей[2003].
Итак, — говорит он затем, — чтобы этого не случилось и с нами, научаемыми божественным Писанием взирать на истинное Божество, мы наставлены все тварное мыслить вне божественной природы, а служить и поклоняться одной лишь нетварной природе, коей отличительной особенностью и признаком является то, что ее бытие никогда не начинается и не оканчивается[2004].
38. Видишь неоспоримость и необоримость отеческих установлений, являемую со всею ясностью и очевидностью? Ибо они учат служить и поклоняться одной лишь божественной природе и сущности; а из того, что бессущностно, множественно и [пребывает] вне божественной природы, велят ничему не поклоняться и почтения не воздавать. Потому что множественные [субъекты] враждебны друг друіу и весьма противоречат единому, а бессущностные — сущности. Итак, [поклоняющиеся им] с необходимостью впадают в одно из двух: либо в безбожие нечестивых, либо в худшее эллинского многобожия нечестие, — проходя мимо благочестия, лежащего посередине. И, как нами было выше неоднократно и пространно доказано, эллинское многобожие ограничивается небольшим и небесконечным числом [богов], а паламитское — нигде то ли не может, то ли не хочет найти себе предела: не знаю, что из двух здесь нужно назвать, ведь и невозможность, и нежелание в значительной степени имеют в нем место, как вместе, так и по отдельности. Ибо из того, что проистекает из его невежественного и одновременно развращенного ума, нет ничего, что не было бы весьма зловонно, как по отдельности, так и вместе.
Так обстояли дела, и таким образом случилось Григоре высказаться по обоим спорным вопросам.
Книга тридцать вторая, или
Догматическая третья
Рассказ о диспуте, который провел монах Никифор Григора, начав его с императором г-ном Иоасафом Кантакузином, а закончив — с его паламитами
1. [Клеодим[2005]:] «Хорошо, Протагор[2006], лучший друг мой[2007]. То, о чем ты говорил до сих пор, я, выслушав тебя, понял
и запечатлел в воображении моей души, освежая в ней воспоминания и одновременно исхитряясь против старческой забывчивости. Я сознаю, что обязан тебе немалой благодарностью, не говоря уже о том, что я весьма великую благодарность испытываю, во-первых, за диалектические борения Гри-горы — что он, насколько это возможно для него, вооружается против атакующих догматы благочестия, выступая всегда в их защиту. Также я благодарен за твое великодушие, ибо ты искусно собрал самое важное из сказанного им и щедро предложил это нам в качестве сладостнейшей трапезы без какой-либо назойливости.
2004
Joannes Chrysostomus, De incomprehensMli dei natura (= Contra Ano-moeos, homiliae 1–5), éd. Malingrey, 2.307–308 (TLG 2062 012).
2006
[Pseudo-]Joannes Chrysostomus, Encomium in sanctum Joannem evangelistam, в: Hippolytus Monachus (ed.), «Icodvvov той Христооторои ёуксбріоѵ dç Іа>аѵѵг)ѵ тоѵ eùayyeAujxtjv», Néa Luôv 17 (1922), р. 726.21.
2007
В целом цитаты из этого параграфа не идентифицируются, хотя отдельные слова и словосочетания встречаются в тех или иных текстах Златоуста или Псевдо-Златоуста.