Наум Соколов после 1917 г. разделял с Вейцманом работу по руководству сионистским движением. Он также сыграл немаловажную роль в подготовке Декларации Бальфура. Соколов получил более разностороннее образование, чем Вейцман, но он не умел находить общий язык с народом и не обладал харизмой, необходимой лидеру. Будучи, пожалуй, самым достойным из сионистских дипломатов, он, тем не менее, не ставил перед собой грандиозных целей, свойственных великим государственным мужам. Соколов был терпим, добродушен и щедр в оценке других людей, а в самооценке — скромен[687], хотя и не лишен политических амбиций, как обнаружилось на сионистском конгрессе 1931 г., участники которого сместили Вейцмана с поста президента и выдвинули на его место Соколова. Он отличался приятной внешностью, прекрасными манерами, красноречием, остроумием и великолепной эрудицией. Однако ему недоставало демонического обаяния и страстности, присущих Вейцману. Соколов был слишком поглощен интеллектуальной деятельностью, чтобы стать истинным человеком действия; он был слишком учтив и вежлив, слишком нерешителен в важных политических вопросах. Он не был сильным человеком, да и не старался им выглядеть. Соколов старался не наживать себе врагов и не был достаточно тверд в своих убеждениях, чтобы возглавить динамичное народное движение. Он достаточно рано стал авторитетным дипломатом и пользовался большим уважением как председатель и посредник. Однако он не обладал качествами, необходимыми для руководства движением в период кризиса.
Лев Моцкин, родившийся в Литве, играл важную роль в сионистском движении в ранний период его деятельности. Он был наставником Вейцмана в Берлине, а позднее председательствовал на многих сионистских конгрессах. Подобно Соколову, он придерживался центристской позиции и был отличным председателем, однако слово его не считалось особенно веским на внутренних советах руководства организации. Моцкину недоставало самодисциплины и целеустремленности, и большая часть его начинаний оставалась, по свидетельству одного из современников, незавершенной. Утверждали, что он — одаренный математик, но, в отличие от Вейцмана, он так и не закончил свое обучение. Он стал экспертом по вопросам положения евреев в России, а позднее — ив других странах. Опубликованное им собрание документов на эти темы оказалось чрезвычайно ценным, однако собственных сочинений Моцкин оставил не так уж много[688]. В поздние годы главной сферой интересов Моцкина стала политика в диаспоре: благодаря его усилиям состоялся Всемирный еврейский конгресс, хотя сам Моцкин не дожил до этого события (он умер в 1934 г.). Он не был настолько целеустремленным, как Усишкин или Вейцман. Возможно, он любил жизнь больше, чем они. Во всяком случае, он любил Париж — его бульвары, рестораны и кафе.
«Там он мог встречаться с евреями из самых разных стран. Если посидеть после полудня в Кафе де ля Пе, то можно наблюдать настоящую панораму еврейской жизни. Он тратил больше времени на чаепитие, чем на работу за столом. Он читал серьезную литературу и никогда не раскрывал легкомысленных книжек. Казалось, ему вечно не хватает времени на личную жизнь; он мог в любой момент сорваться с места и qp первому требованию отправиться в Лондон, Вену или Нью-Йорк — куда бы ни позвали его дела евреев. Он не любил ни ссор, ни партнерских соглашений»[689].
Моцкин был умным и порядочным человеком, но на роль лидера он совершенно не годился.
Из всех выдающихся деятелей сионистского движения самой красочной и яркой фигурой был Жаботинский, однако с самого начала 1920-х гг. он находился в оппозиции и не оказывал сколь-либо заметного влияния на официальную политику сионизма. Его политической карьере посвящена отдельная глава в данной книге. Близкое окружение Вейцмана состояло из узких специалистов, а не таких разносторонних людей, как он сам; они не играли важной роли во внутренней сионистской политике даже в те периоды, когда были членами Исполнительного комитета. Киш, Эдер, Гарри Захер и даже Бродецкий в глазах восточноевропейских евреев были евреями лишь наполовину, а наполовину — англичанами; не все даже как следует понимали их речь. Поскольку эти люди не усвоили восточноевропейскую культурную традицию, они никогда не чувствовали себя уютно в панибратской атмосфере сионистских конгрессов. Кроме Жаботинского, среди ревизионистов ярких личностей не было. Роберт Штриккер, поддерживавший Жаботинского в 1920-е гг., не располагал ни сторонниками, ни авторитетом за пределами Вены. Подобно Лихтхайму, он вскоре прервал отношения с ревизионистами.
688
Некоторые его труды были опубликованы посмертно: А. Bein (ed.), Sefer Motzkin, Jerusm, 1938. —