Влияния на развитие мысли. Мы остановимся на этом в очерке борьбы философских школ, борьбы номиналистов с реалистами в первой половине средних веков.
С начала XIII в. содержание философской мысли значительно расширяется. Постепенно она выходит из заколдованного узкого круга, в котором вращалась прежде. Она проявляется даже в публицистике. Она задевает теперь то, чего прежде не касалась. В ней заметно слышится веяние новых начал. Именно они и были посеяны в предшествовавший философский период. Как ни скудно было поле философской мысли, но представители ее все же должны были или договориться о некоторых вещах, несогласных с существующими понятиями, или остановиться перед таинственной загадкой. А мысль продолжает развиваться. Причиной такого толчка было появление нового перевода Аристотелевой «Логики» с греческого языка. Эти переводы появились еще в начале XII в., но большинству ученых долго оставались неизвестными. В XIII в. выяснилось достоинство новых переводов и превосходство их перед прежними. Тогда логика сделала шаг вперед. Как обыкновенно бывает в подобных случаях, образовались две партии: antiqui et moderni, старая и новая. Сам Абеляр принадлежал к представителям старой партии, потому что он не был знаком с новыми переводами Аристотеля. Главными представителями новаторов явились два великих ума средних веков: Альберт Великий из Кельна и Фома Аквинский. Один был немцем, другой итальянцем. Альберт был натуралист, химик, астролог и философ. Фома занимался не только богословскими вопросами, но прославился и государственными; он был богослов, публицист и философ. Надо заметить, что католическая церковь до сих пор живет теми идеями, которые были развиты Фомой. Великий переворот, вызванный сочинениями того и другого в тогдашней философии, особенно творениями Фомы Аквинского, конечно, не мог явиться внезапно. Толчок дан был извне, из-за Пиренеев, от Обитавших там в то время арабов.
Арабы были одновременно учениками Мухаммеда и Аристотеля. Благодаря тому, что они были знакомы с греческими оригиналами, они имели доступ к чистым античным источникам, тогда как европейская мысль привыкла пользоваться только скудными обрывками древности. Собственно говоря, арабская мудрость была довольно условной и не принесла много нового в чисто философскую область, так как не успела развиться самостоятельно. Арабы только компилировали то, что заключалось в греческом материале. Действительно; они заимствовали все, что попадалось им под руку на пути завоевательного шествия халифов. Они восхищались неоплатониками на африканском берегу Средиземного моря и Аристотелем при дворе византийских императоров или, лучше, его толкователями. Так как с полным переводом «Органона» Европа познакомилась через арабов, то через них проникли в схоластическую философию и новые элементы. Когда схоласты проявляли сколько-нибудь материальный взгляд на вещи, тогда они шли по стопам арабских философов.
Хотя европейская схоластика не осталась чуждой влиянию арабов, из этого не следует, чтобы она совершенно подчинилась арабским философам. Такие люди, как Альберт и Фома Аквинский, были ортодоксальными представителями номиналистов. Их жизнь протекла спокойно, а Фома даже был причислен к лику святых католической церковью[234]. Арабское влияние следует понимать в том смысле, что оно окрылило полет европейской мысли и побудило ее относиться к богословию и философии, как к предметам самостоятельным.
Кроме арабов, на исторический ход духовной жизни средневекового Запада в последующее время оказали влияние и славяне. Богомилы из Болгарии со своим протестом против господствующей христианской догматики проникли через Ломбардию в Прованс и во все пределы Южной Галлии. Там этот протест, сперва ограничивавшийся только богословской сферой, принял характер кровавой борьбы за веру, борьбы со всемирной папской теократией. Попытки средневековой церковной реформы в недрах католицизма проявились, таким образом, под деятельным воздействием славянского племени, заявившем тогда свое участие в историческом пути всего человечества.
В XIII столетии мир был приготовлен к дальнейшему движению мысли, и во всех областях истории должен был совершиться высший расцвет средневековых идей.
Приложение
ОЧЕРК СРЕДНЕВЕКОВОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Общий характер и периоды историографии. Приступая к классификации многочисленных памятников средневековой западной историографии, надо оговориться, что они настолько разнообразны у разных народов средневекового мира, что трудно установить периоды развития исторической литературы за десять веков. Несомненно, что средневековая историография как проявление общественной жизни имеет постепенное движение, хотя не всегда правильное. Духовная жизнь не умерла с падением Западной империи. Последняя завещала т. н. средним векам свой государственный строй, литературный, обработанный, хотя уже мертвый язык и свое право. Религиозное же содержание было дано самими германскими народами, которые пронизали собой все области истории, принимая христианство в той или другой форме. Влияние латинского языка было так могущественно, на нем говорила и писала такая масса покоренных, что необработанные языки германского разрозненного племени не только не решались вступать в борьбу с ним, но как бы растоплялись под его могущественным влиянием. Скоро после сближения почувствовалась уступка и со стороны латинского языка, который стремился получить большую сферу распространения. Он стал подделываться под местные языки, и не только под германские, но под романские говоры: итальянский, галльский, иберийский. Это столкновение породило национальные языки. Но они долго не могли сделаться орудием для выражения летописного сказания, где исключительно и всецело почти семь веков господствовал латинский язык.
Три периода. Первый период средневековой историографии был латинский по языку, но с участием национального элемента по содержанию. Исторические произведения тогда были величайшей редкостью; изложение напоминало последнее время упадка античной литературы. Образованность ослабевала с годами; духовная жизнь, постепенно замирая, наконец иссякла. Не только в обществе грамотные люди были редкостью: правители и короли были безграмотны. Длинноволосые Меровинги едва считали по пальцам, а чтение для них было недоступной мудростью; вместо подписи они ставили крест, палку. Для этого времени особенно ценны сколько-нибудь содержательные летописи, писавшиеся с целью сохранить для потомства обрывки народных германских преданий и процесс утверждения новых народов в пределах империи. Когда на развалинах империи сложились новые государства, когда, другими словами, она разделилась на части, то историография лишилась того интереса, которым она некоторое время выделялась; широким задачам уже не было более места. Средневековая историография стала расплываться в массе мелких частных интересов; летописи стали говорить не об истории страны, а об одном лице, городе, церкви, монастыре. Мысль скудела, интересы более и более сужались, и через пятьсот лет после произведений Иордана (500–560), Григория Турского (540–594), Исидора Севильского (570–636), Беды Достопочтенного (673–735), Павла Диакона (720–799) историография становится неузнаваемой. Таким образом, первый период историографии не развивается, а постепенно падает; значит, она жила прежним импульсом и была как бы продолжением античной историографии, старалась по мере сил подражать ей.