Нет нужды доказывать, что между народностью поэзии Крылова и народностью поэзии Пушкина такая же огромная разница, как и вообще между поэзиею Крылова и поэзиею Пушкина. Мы не сочли бы за нужное и упоминать об этом, если б не знали, что в нашем литературном мире есть особенного рода «ценители и судьи», которые, радуясь случаю объявить себя задушевными друзьями умершего поэта (благо, уже он не может изобличить их в клевете!), готовы поставить его выше всякого другого, к которому им никак нельзя набиваться в дружбу, даже и после его смерти. Несмотря на то, что все точные определения сравнительных величин писателей немножко отзываются детством, – мы тем не менее чувствуем необходимость прибегать к подобным определениям, зная, что большинство нашей публики, еще не установившееся в самостоятельном литературном вкусе, нуждается в них. Один из так называемых критиков объявил же некогда, что если б ему нужно было унести с собою в кармане все, что есть лучшего в русской литературе, – он взял бы только басни Крылова и «Горе от ума» Грибоедова. В большинстве нашей публики всякое мнение находит себе последователей, и потому у нас не мешает чаще повторять истины вроде той, что дважды два – четыре. И потому обратимся к сравнениям. Если мы сказали, что поэзия Кольцова относится к поэзии Пушкина, как родник, который поит деревню, относится к Волге, которая поит более чем половину России. – то поэзия Крылова, и в эстетическом и в национальном смысле, должна относиться к поэзии Пушкина, как река, пусть даже самая огромная, относится к морю, принимающему в свое необъятное лоно тысячи рек, и больших и малых. В поэзии Пушкина отразилась вся Русь, со всеми ее субстанциальными стихиями, все разнообразие, вся многосортность ее национального духа. Крылов выразил – и надо сказать, выразил широко и полно – одну только сторону русского духа – его здравый, практический смысл, его опытную житейскую мудрость, его простодушную и злую иронию. Многие в Крылове хотят видеть непременно баснописца; мы видим в нем нечто большее. Басня только форма; важен тот дух, который точно так же выражался бы и в другой форме. Говоря о Хемницере и Дмитриеве, говорите о басне и баснописцах. Басни Крылова, конечно, тоже басни, но, сверх того, еще и нечто большее, нежели басни. Объясним нашу мысль сравнением. Дмитриев написал около семидесяти басен, и многие из них прекрасны. Но в чем состоит их главное достоинство? В хороших (по тому времени) стихах и в наставительности, полезной и убедительной – для детей. Лучшею баснью Дмитриева была признана тогдашними словесниками басня «Дуб и Трость», переведенная или переделанная им из Лафонтена. Крылов тоже перевел и переделал эту басню, и общее мнение справедливо признало пьесу Дмитриева лучшею. Но что же в этой басне? – Доказательство, что сильные погибают скорее, нежели слабые, потому что первые стоят на высоте, подверженные всем ударам бурь, а последние, на своих низменных местах, спасаются от ветра способностию гнуться. Справедливо и морально, но опять-таки только для детей! Взрослые люди не по басням учатся нравственной философии; в наше время и четырнадцатилетнего мальчика не очень убедишь такою баснею. Вот еще одна из лучших басен Дмитриева:
О, дети, дети, как опасны ваши лета!Мышонок, не видавший света,Попал было в беду, и вот как он об нейРассказывал в семье своей: —Оставя нашу норуИ перебравшися чрез гору,Границу наших стран, пустился я бежать,Как молодой мышонок,Который хочет показать,Что он уж не ребенок.Вдруг с розмаху на двух животных набежал:Какие звери, сам не знал;Один так смирен, добр, так плавно выступал,Так миловиден был собою!Другой нахал, крикун, теперь лишь только с бою;Весь в перьях; у него косматый крюком хвост;Над самым лбом дрожит наростКакой-то огненного цвета,И так, как две руки, служащи для полета;Он ими так махалИ так ужасно горло драл,Что я-таки не трус, а подавай бог ноги —Скорее от него с дороги.Как больно! без него я, верно бы, в другомНашел наставника и друга!В глазах его была написана услуга!Как тихо шевелил пушистым он хвостом!С каким усердием бросал ко мне он взоры,Смиренны, кроткие, но полные огня!Шерсть гладкая на нем, почти как у меня;Головка пестрая, а вдоль спины узоры;А уши как у нас, и я по ним сужу,Что у него должна быть симпатия с нами,Высокородными мышами.– А я тебе на то скажу. —Мышонка мать остановила. —Что этот доброхот,Которого тебя наружность так прельстила,Смиренник этот – Кот;Под видом кротости, он враг наш, злой губитель;Другой же был – Петух, смиренный кур любитель:Не только от него не видим мы вредаИль огорченья,Но сам он пищей нам бывает иногда;Вперед по виду ты не делай заключенья{3}.