- Испей!
Иван выпил, едва не поперхнувшись.
- Слаще ли сия вода той, что в серебряной или золотой чаре налита? - спросил Алексий.
(«Вот оно! - подумал Калита. - Ему и впрямь ничего не нужно! Но мне надобно! Мне!!!»)
- Я не в мир тебя зову, - произнёс он с трудом и медленно, - не к радостям бытия, но к подвигу духовному в миру… В сей суете в скверне… Это, мыслю, зело трудней!
- Так, крестный! Но веси ли, яко пред Господом потянет чаша сия? Веси ли, яко во грех и в пагубу ведёшь мя, крестника своего? Веси ли передняя и задняя, днешнее и пребудущее подвига сего? А ослабну? А не возмогу? А прельщусь пагубою мира? Суета сует и всяческая суета! И почто не веришь тому, кто от самого патриарха, из Цареграда, послан на Русь блюсти стадо Христово? Почто искушаешь Господа?
- Олферий! - выкрикнул, забывшись, Иван, невольно назвав крестника его мирским именем. - Я ведь не требовать с тебя, я сам покаяти пришёл! Мне тяжко, помоги! Делатели делают зло в самомненье ума и прошают: что делать? - егда уже поздно. Надо знать наперёд, что будет, что ся сотворит из хотений твоих!
- Что будет, не знает никто, кроме Господа!
- Что же должен делать человек?
- Приуготовлять себя к приятию воли божией.
- А народ? Я смертен, я уйду. Как приуготовить весь народ? Скажи, како мыслишь ты о власти земной?
- В бренном и временном житии нашем временно все. И власть предержащая прейдет, как и иное прочее. Вечен токмо Господь!
- Но народ, язык русский?
- Народ пребудет, доколе не исполнит предела своего.
- И что должен делать князь?
- Блюсти народ жезлом железным. Творить милость, но и понуждение: да каждый со тщанием возделает ниву свою! Пахарь пусть пашет, и сеет зерно, и сбирает плоды земные, и не ленится в трудах; ремественник да творит потребное пахарю и прочим, каждый по реместву своему; купец доставляет товар, кому что надобно; воин блюдёт землю, боронит от ворогов; боярин правит суд, устрояет землю по слову князя своего; учёный мних, книгочий да чтет книги, указуя на прежде бывшее в языках и землях, дабы не впасть и самому князю в пагубные заблужденья и высокоумьем не истощить землю… Пусть иерей наставляет и учит добру; пусть вятшие не величаются, но с любовию, яко родители, взирают на меньших себя, дабы не возроптал простой людин в сиротстве своём. Пусть жена любит мужа, а муж блюдёт и началует жену. Пусть дети малые чтят родителей. Пусть весь народ чтит государя, а князь денно и нощно заботу имет о языке своём. Пусть каждый приложит силы на ниве своей в ту меру, яко же возможет, и не ослабнет, и не почнёт небрегати, и не возропщет. Ибо народ един, от князя до последнего чёрного пахаря, и сему ты, глава, должен быти причиною и обороной!
- Но ежели князь - зол?! Боярин - свиреп?! Раб - леностен и лукав?! Воин - робок на борони?! Ежели сын не в отца, и все ся врозь, и вражда у меньших на больших, а у знатных к меньшим остуда и небрежение?
- Тогда гибнет народ. Весь - и вятшие, и меньшие. И ничто и никто не возможет уже спасти языка того. Погибнет он, расточит по лицу земли, яко древле сущие языци и царствы: ассирияне, вавилоняне, римляне и иные многие.
- Мыслишь ли ты, яко и нам скорый конец надлежит?
- Такого не мыслю, крестный! Мнится мне, яко много в языке нашем сокрытых сил, и токмо потребен пастырь добрый ему, дабы воспрял он над прочими, яко кедр ливанский. И тебе, крестный, скажу: ты еси пастырь добрый. Не ослабни токмо и не начни торопитися…
- Мне Пётр-митрополит предрёк, яко не увидеть исхода трудов моих, и я… Мне потребно знать, верить, что и после меня спасут, удержат…
Алексий понял, кивнул:
- Мнишь ли ты, князь, что Михайло Ярославич не возмог бы содеять сие?
Калита вздрогнул, когда крестник назвал его князем. Вперил взор в строгий лик Елевферия.
- Казнишь мя?
- Нет, княже! Нет, крестный, не казню! Думаю. Прав ты, крестный, - продолжил он, помолчав, - возможет и сильное царство рухнуть от правителя неправого! Чти притчу о Тифоне и Озирисе, царях египетских…[18]
- И чем и как скрепляется государство, что держит и съединяет царствы и языки? Чрез годы, чрез смерти, от прадедов ко внукам ненарушимо? В чём преграда произволению власть имущих, в чём основа и краеугольный камень всякого бытия? Чем и почему созиждены царствы? Что заставляет кровью отстаивать рубежи земли своея? Почто и зачем отъединены от прочих и чем, чем съединены между собою? В чём и что высшее всякой власти? Где основа того, на чём зиждется наша земля? Пусть умру я, и род мой, и ближники мои - чем будет удержан от распада язык русский? Что съединяет княженья? - лихорадочно спрашивал Иван, наклоняясь вперёд, сверля глазами лик возмужавшего крестника. - Что? Что? И кто? Кто удержит, и охранит, и, обличив, исправит или хоть… примером своим… Я мыслил: митрополит русский и ты…
- И митрополит не возможет сие, крестный!
- Так кто же? И что?
- Вера. Предание. И любовь.
Иван поник, прикрыл лицо руками. Долго сидел так молча. Вымолвил наконец:
- Тогда я не знаю, что нужно и кто нужен нашей земле, дабы спасти её, ежели я, ежели мы с Симеоном… Словом, что нужно, дабы властитель не уклонил от бремени своего?
Олферий молчал долго-долго. И ответил наконец очень тихо, одними губами, не рек - прошептал:
- Нужен святой.
Иван поднял глаза:
- Ты, крестник?!
Тяжкое и долгое безмолвие повисло меж ними.
- Нет, не я, - ещё тише отмолвил Олферий. - Я хотел - и не мог… Ты прав, крестный, что пришёл за мною, мой подвиг - в миру! Но святой уже есть. Где-то близ, в русской земле. Скорее всего не у нас, а в том же Ростове, или Твери, Рязани ли - там, где тяжко!
- А мы - узнаем о нём? - с расстановкою вопросил Иван.
- Узнаем. И скоро. Токмо срока господня не уведати смертному. И - не прошай боле! Я сказал!
Глава 27
Оснеженные озера полей незримо таяли в воздухе. Над землёю, над лесами, напоенными солнцем, недвижными, ждущими и жаждущими весны, над синими, сияющими слепительным серебряным светом, пашнями висел голубой туман. Весело, пропадая в голубом сиянии, уходили на рысях конные рати москвичей по тверской дороге. Заливались колокольцы, чмокая и хрустя, мяли снег конские копыта, летели сани, тяжко переходили в галоп боевые кони, отягощённые войлочными попонами и многоразличным кованым железом. Крики ратников, ржанье, разбойный посвист, стон и звяк харалуга разносились далеко окрест. Яркими пятнами, словно цветы на голубом снегу, горели одежды воевод, дорогие, крытые алым, голубым, черевчатым и зелёным сукном шубы, узорные конские попоны, золотая парча оплечий и золотое письмо на щитах и шеломах работы восточных мастеров. Празднично и тонко звонили колокола московских храмов, далеко-издалече вскипали радостные клики толпы. Полки уходили под Торжок.
На требование Ивана заплатить ему «выход царёв» Новгород, как и следовало ожидать, ответил презрительным отказом: такого-де не бывало искони. И теперь Иван, верхом на высоком, нетерпеливо переступающем скакуне, удерживая одною рукою поводья, другою, в зелёной рукавице, защитив глаза от золотисто-серебряного сияния, озирал издали свои рати, прикидывая: всё ли и так ли исполнили воеводы, как велел он намедни? Сил было мало, и посему следовало ударить не стряпая, захватить Торжок и Бежецкий Верх с наворопа, пока ещё не раскисли пути, и уже потом вести переговоры с Новым Городом, который, в таком разе, может и склонить слух к требованиям великого князя владимирского! Он шагом, удерживая скакуна, начал спускаться с пригорка, и за ним, с глухим шорохом, точно оползающая лавина, топоча и звеня, двинулся, утолочивая снег, княжеский полк. Глянув вбок, Иван краем глаза узрел Семена, который изо всех сил натягивал повода, удерживая коня на шаг позади отцова, дабы не обогнать родителя-батюшку. Молчаливо одобрив наследника - блюдёт честь отцову! - Иван погрузился в думы. Посмеют ли новгородцы и теперь перечить ему, когда он займёт Торжок с Бежецким Верхом? От того зависело зело многое. Зависел и успех задуманного им ярославского дела, да и Галич с Дмитровом трудно будет получить ему у хана без новгородского серебра!
18