Скоропостижно умерли крестьянские дети Матвей Воробьев и Екатерина Дружина!.. Прискакал становой, следователь, врач, вскрыли трупы и нашли, что желудки скоропостижно умерших были переполнены репейными зернами. Желудки отправили во врачебную управу, зерна репейника — в медицинский департамент; опечатали мельницу Огородникова и масленку; арестовали бочки, наполненные маслом, и сдали их кому-то на хранение, а самого Огородникова обязали о невыезде из села. Тщетно уверял обвиняемый, что масло его не ядовито; тщетно пил он его в присутствии следователя, тщетно ел целыми горстями зерна, — его никто не слушал. Было выяснено следствием, что умершие дети забрались тайком на мельницу, наелись там зерен и умерли. Смерть этих двух детей привела в такое озлобление крестьян села Сластухи, что они гурьбой бросились в усадьбу Огородникова и растерзали бы его на части, ежели бы в дело не вмешался сам становой. Он уговорил толпу успокоиться, разойтись и ждать законной кары… Огородников упал духом!.. В два-три дня он изменился до того, что страшно было взглянуть на него.
Немало повлияло все случившееся и на Фиолетова. Мысль, что деньги, данные им Огородникову, могут пропасть, что он не пополнит теперь выданных им полуторых пачек, захватывала ему дыхание. Он бросился в избу Огородникова, думая у него найти утешение; но Огородников сидел за столом, облокотившись на руку, и на все расспросы Фиолетова только и отвечал, что «человек он темный, что мозг его покрыт паршами и что темному человеку не след браться за умные дела!». Фиолетов бросился к батюшке и прибежал к нему бледный, растрепанный и с глазами полными слез.
— Что мне делать? — кричал он, падая в изнеможении на стул.
Батюшка перепугался даже.
— Что с тобой, Валерюшка? — вскрикнул он, всплеснув руками.
— Что мне делать?
— Да что такое?
— Думал было приумножить, а заместо того умалил…
— Но расскажи же, в чем дело…
— Только чем же я-то виноват? — волновался Фиолетов. — Я-то за что страдать должен?.. я-то тут при чем?..
Пришла матушка и вместе с мужем принялась сперва успокаивать взволнованного юношу, а затем расспрашивать и о причинах этого волнения.
— Только-то! — вскрикнул батюшка, узнав, в чем дело, и разразился самым добродушнейшим смехом.
Посмеялась немало и матушка.
— Да разве этого мало! — рассердился Фиолетов. — Чего же вам хотелось бы? чтобы я всех своих денег лишился и по миру пошел?
— Ах, ах, Валерюшка! — говорил батюшка, качая головой. — И не грешно это тебе?.. ах, ах!.. и кому же ты говоришь это? Мне, которому, умирая, поручил тебя отец твой… Ведь он — царство ему небесное! — просил меня соблюсти тебя!.. А ты мне вон какие вещи говоришь…
— Так вот и соблюдите! — ответил Фиолетов.
— И соблюду, Валерюшка, соблюду! Предупреждал я тебя, что приятель недобрый человек… Только ты меня не послушал, своим умом жить захотел… А какой ум у вас, у молодых-то!..
Фиолетов даже вскочил с места от этой нотации.
— А ты не горячись, Валерюшка, — успокаивал его батюшка, — не горячись!.. сядь, сядь!.. Ты сядешь — и я с тобой посижу… Посидим и поговорим… — Потом, обратясь к матушке, все время с сожалением смотревшей на Фиолетова, прибавил: — А ты, мать, самоварчик нам согрей да чайком попои нас… За чайком-то, может, и придумаем, как нам с Валерюшкой из воды сухими выбраться!..
Только тогда, когда на землю спустилась густая и темная ноябрьская ночь, Фиолетов покончил свои переговоры с батюшкой и отправился домой. На этот раз он имел уже какой-то особенно торжествующий вид. Видно было, что он не только успокоился, но и набрался даже бодрости, энергии… Весело посвистывал он, идя по грязной улице.
VIII
Прошло с неделю. Огородников все еще не мог опомниться от разразившегося над ним бедствия. Мрачный и угрюмый, бродил он по своей усадьбе и молча останавливался при виде наложенных красных печатей. На него словно какой-то столбняк находил! Упрется, бывало, глазами в эти печати да так и стоит перед ними, как окаменелый… Он даже не мигал в это время!.. А то вдруг — пропадет куда-то дня на два, на три!..
Исходил он за это время бог знает сколько верст! Ходил по полям, по лесам, и только одна Амалатка всюду следовала за ним… А между тем приближение зимы давало уже себя знать. Морозы давно сковали Хопер и обнажили лес. Холодный, пронизывающий ветер уныло свистал в деревьях и срывал с них последние пожелтевшие листы. Свинцовые тучи заволакивали небо и несколько раз уже запорошивали землю снегом… Но проглянет солнце, — и снежные порошинки растают. Ночи превратились в целую вечность. Пробовал, бывало, Огородников по «узерку»[4] за зайцами поохотиться… Взял свою винтовку, свистнул Амалатку и пошел. Он убил одного зайца, принес его домой и больше на охоту не ходил… Пробовал было вентеря ставить — и то же самое… сходил один раз — и довольно! Все словно валилось у него из рук, и не было никакого желания приняться за какое-либо дело. Приходили несколько раз мужики с просьбою лошадей подковать; но он отзовется недосугом и уйдет из кузницы. Он даже есть почти перестал. Прасковья и щей наварит ему, и картошки нажарит, и грибков, и браги на стол поставит, а он только попробует чего-нибудь — и уйдет на печати смотреть.
4
Узерка — охота на зайцев поздней осенью до выпадения снега («по черностопу»), когда зверек отыскивается не по следу, а высматривается (узревается) на лежке.