Сталин понял наконец, какими политическими и военными издержками чреваты армейские безобразия и хотя и поздно, но осознал, что настало время налаживать отношения с немецким населением. Историк Ральф Поссекель по этому поводу остроумно заметил:
«Если учесть, что советскому руководству потребовалось почти полгода, чтобы понять связь между обращением с немецким гражданским населением и готовностью немцев воевать до последнего, то уже в этом следовало бы усмотреть причину фатальной индифферентности советского руководства к политическим вопросам. Пока Красная армия мощными бросками продвигалась от Вислы до Одера, занять Берлин казалось чисто техническим вопросом, зависящим от бесперебойного военного снабжения и крепости льда на Одере. Только когда это наступление приостановилось в Померании и Силезии, когда один город за другим продолжал оказывать ожесточенное сопротивление, когда Эйзенхауэр, над которым еще в январе в Москве смеялись из-за осечки в Арденнах, вдруг оказался недалеко от Берлина, Москва вспомнила о военном значении оккупационной политики»[296].
Лишь 20 апреля 1945 года Сталин подписал приказ, требующий гуманнее относиться к немецкому населению:
«Потребовать от войск изменить отношение к немцам, как к военнопленным, так и к гражданскому населению, и обращаться с ними лучше.
Жестокое обращение с немцами вызывает у них боязнь и заставляет их упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен.
Гражданское население, опасаясь мести, организуется в банды.
Такое положение нам не выгодно.
Более гуманное отношение к немцам облегчит нам ведение боевых действий на их территории и, несомненно, снизит упорство немцев в обороне»[297].
По мысли Сталина, прежде всего необходимо было сломить волю к сопротивлению немецких войск, а населению дать надежду на установление твердого и справедливого порядка путем формирования немецких органов власти. Между тем, описывая положение в осажденном Берлине, 23 апреля 1945 года уполномоченный НКВД по 1-му Белорусскому фронту Серов сообщал:
«Из показаний военнопленных и гражданских жителей установлено, что страх среди солдат и населения перед большевиками до сих пор велик. Немецкая пропаганда до последнего дня внушает немцам, что большевики всех режут и в лучшем случае — угоняют в Сибирь. Достаточно указать на тот факт, что когда побежали из немецких окопов русские женщины, то немцы им вслед кричали: “не бегите к русским, они вас убьют”. Но, тем не менее, по ним не стреляли»[298].
А за неделю до выхода сталинского приказа Эренбург пал жертвой смены пропагандистского курса. 14 апреля 1945 года его строго одернула главная газета страны — «Правда», поместив статью начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрова «Товарищ Эренбург упрощает». Кремль считал важным публично дезавуировать прежние кровожадные призывы не только Эренбурга, поставившего свое перо на службу сталинскому агитпропу, но и всех остальных, ранее писавших в том же духе, например, скончавшегося за два месяца до описываемых событий «красного графа» А.Н. Толстого и ему подобных[299].
И.Г. Эренбург.
[Из открытых источников]
Г.Ф. Александров.
[РГАСПИ]
Эренбург счел критику в свой адрес обидной и несправедливой. Хотя после поездки в марте 1945 года в Восточную Пруссию кое-что стал понимать. Там он собственными глазами убедился, какова на практике солдатская месть, и пришел в ужас от размаха бесчинств и насилия по отношению к местному населению. Статья в «Правде», по воспоминаниям близких, совершенно деморализовала Эренбурга и ввергла в апатию: «Тупой взгляд Ильи, полное отсутствие интереса ко всему, нежелание ничего есть, за исключением укропа… Написал письмо Сталину и ждет.» Ответа Сталина он так и не получил[300].
Подписание акта о капитуляции Германии. 1945.
[Из открытых источников]
Но если легко было, задав нужную директиву, изменить отношение высшего командования к немецким гражданам и их проблемам, то в одночасье перестроить сознание и поведение рядовых солдат и младших офицеров, навести должную дисциплину в опьяненной долгожданной победой армии оказалось непросто[301]. И после окончания войны дурное поведение военнослужащих Красной армии на территории Германии продолжало служить помехой планам Советской военной администрации в Германии (СВАГ). Заместитель командующего войсками 1-го Украинского фронта по делам гражданской администрации Мешик 11 мая 1945 года сообщал Берии: «Несмотря на приказ товарища Сталина о необходимости более мягкого отношения к немцам, до сих пор, к сожалению, не прекращены грабежи местного населения и насилие немецких женщин»[302].
296
Архив новейшей истории России. Серия «Публикации». Т. II. Специальные лагеря НКВД/МВД СССР в Германии, 1945–1950 гг.: Сб. документов и статей. М., 2001. С. 296.
299
См. сборник статей: Толстой А.Н. Я призываю к ненависти. Горький, 1942. Или, например, выступления других публицистов: Тихонов Н. О немецком садизме // Красная звезда. 1942. 3 окт.; Павловский И. Двуногие звери // Правда. 1941. 23 сент.
300
Эренбург И.Г. Письма. Т. 2. 1931–1967: «На цоколе историй…» / изд. подгот. Б.Я. Фрезинским. М., 2004. С. 337–339.
301
Через год руководители СВАГ в этом убедились. Так, начальник УСВА земли Тюрингия И.С. Колесниченко 26 июня 1946 г. писал члену Военного совета ГСОВГ Ф.Е. Бокову: «Нельзя отрицать и того факта, что многих из военнослужащих война настолько развратила, что они трудно поддаются воспитанию», и «.среди наших военнослужащих имеется немало людей буквально социально опасных, которые способны допускать бандитские поступки в независимости от социальной среды» (ГА РФ. Ф. 7184. Оп. 1. Д. 13. Л. 126, 128).