И что же? Любуясь новой мне природой и жизнью, я не раз вздохнула о нашей тихой деревушке, где была только тишина, виднелись соломой крытые хижины да безграничное небо, леса да поля.
В Дрездене мы увидали цветники бледных роз, и на рынках множество груш, яблок, слив, винограда, и все непомерно дешево в сравнении с тем, как у нас.
Мы взяли на месяц квартиру в пять комнат, в первом этаже, приговорили старушку-немку готовить кушанье, устроились довольно удобно в комнатах и стали осматривать Дрезден; чаще всего мы бывали в картинной галерее и в театре.
Из Дрездена мы поехали в Гейдельберг, где старший сын мой Александр, занимавшийся изучением исправительной системы тюремного заключения, хотел слушать лекции профессора Миттермейера. В Гейдельберг мы приехали прямо к юбилею Шиллера{2}. Видели бюст поэта, увенчанный живыми цветами; слышали в честь его речи и торжественные хоры; вечерами весь университет и толпы народа с пылающими факелами и песнями обходили улицы города.
Сколько народов в этот день благословляли великого поэта за святые минуты, за слезы, пролитые на его поэмы, за его чистые песни; какой памятник сравнится с тем, который он воздвиг себе в человечестве! Какой пламень может гореть ярче его горячей любви к людям.
В Гейдельберге мы наняли себе прекрасную квартиру. Весной гуляли по окрестностям города, в саду Гейдельбергского замка, осматривали самый замок, один из лучше сохранившихся замков Германии.
Некоторые из русских молодых профессоров, слушавших в Гейдельбергском университете лекции, познакомились с нами. Чаще всех у нас бывали известные профессор физиологии Иван Михайлович Сеченов, профессор химии Дмитрий Иванович Менделеев и профессор истории Ешевский.
Весной мы отправились в Швейцарию.
В Берне остановились на несколько дней в гостинице «Aux Faucon»[1] и тотчас же послали записку к жившему в Берне нашему родственнику, сыну известного писателя Александра Ивановича Герцена; он кончал курс медицинских наук в Бернском университете и жил в семействе профессора Фогта. Спустя несколько минут Александр— так звали молодого Герцена — к нам явился; это был юноша с длинными белокурыми волосами, добродушным, приятным лицом, с темно-синими глазами, напоминавшими его мать. Он выехал из России семилетним ребенком, но нас не забыл, обрадовался нам и с первого же дня подружился с добродушием и пылкостью своего возраста. Мы прожили в Берне около двух недель, в продолжение которых юный Александр Герцен познакомил нас с семейством профессора Фогта. Из этого семейства больше всех обратили на себя мое внимание жена самого профессора, умная, энергичная старушка, и ее сын, талантливый натуралист-зоолог, Карл Фогт. Он при нас приезжал повидаться с родными, и мы познакомились. Это был человек светлого ума и самого счастливого характера. Он страстно любил природу, в науке видел не труд, а наслаждение, и не требовал ни от природы, ни от людей больше того, что они могут дать.
Из Берна мы поехали в Женеву, там наняли почти отдельный небольшой дом с садом и цветниками. Из некоторых окон виднелось Женевское озеро, то тихое и голубое, как небо, то бурное и в сизых волнах; виднелась аллея каштанов с их бледно-розовыми пирамидальными цветами; вдали Салевские горы, а из-за них, в ясное утро и в тихий вечер, точно начертанная на небе, белелась снеговая вершина Монблана.
Волшебная красота природы, мягкий, кроткий воздух благотворно влияли на душу, несмотря на многие тяжелые события, поразившие нас за границей. Мы объехали почти всю Швейцарию, были и в Баварии. В Мюнхене меньшой сын мой Владимир вытерпел жестокую болезнь; по выздоровлении его, поехали мы во Францию, где прожили в Париже около года; при нас приезжал в Париж родственник наш, известный писатель-эмигрант Александр Иванович Герцен. Потом я с сыном моим Владимиром была у Герцена в Англии. Возвратившись в Париж, в скором времени уехала я с ним и с Ипполитом в Россию.
Старший сын мой Александр остался во Франции.
Глава 3. <В Швейцарии>
1873
Дитя уснуло, в странном сне
Его уста уж не алели,
А будто улыбались мне.