Стараясь не упустить ни одной из знаменитых деталей эпоса, Кохли обыгрывает многие эпизоды, перенося их в область метафористики. Если эпический Хануман выдирает с корнями гору, поскольку не знает, какое из лечебных растений следует принести, то романный Хануман добывает мешок со снадобьями, и раненые говорят, что он притащил «целую гору»! Если наказанная мужем за прегрешение с Индрой-соблазнителем эпическая Аханья превращается в соляной столб и пребывает в таком состоянии до тех пор, пока ее случайно не коснулась нога Рамы, то Ахалья из «Восхождения» сохраняет человеческий облик, но она словно «окаменела». Ситу же Рама ни в чем не упрекает, а всего лишь мягко, но настойчиво выспрашивает, не согрешила ли она, и, во-первых, замечает, что она и так «прошла испытание огнем», поскольку на Ланке отбушевали пожары, а во-вторых, декларирует: Я тоже получил много ран, нанесенных ракшасами, — ты же из-за этого не считаешь меня оскверненным? Важна чистота души, а не тела!
Роман завершается сиеной радостного воссоединения супругов на Ланке, и ни о каком последующем изгнании Ситы речи не идет. Снивелированы также и два других эпизода, слегка затемняющих светлый образ Рамы. Шурпанакха изображается как стареющая женщина, искренне полюбившая Раму и под напором чувств набросившаяся на Ситу, в которой она видела счастливую соперницу: тут Лакшмане ничего не оставалось, как встать на защиту невестки, и он только слегка поранил нос и уши демоницы. Недостойное пособничество Рамы Сугриве объясняется столь муторно и многословно, что становится уже все равно — лишь бы поскорее перебраться на следующую страницу. Впрочем, голая дидактика и прагматическая хватка всего произведения если и вызывают какие-то ассоциации, то исключительно с кирпичами-шилами с именем Рамы.
Совершенно другой путь избрал Шаши Тхарур, уже известный как автор блистательного «Великого индийского романа», описавшего историю Индии XX в. через призму событий и персонажей эпической «Махабхараты». Его новое произведение — «Бесчинства», — вышедшее в 2001 г., представляет собой документальную стилизацию в виде газетных информаций и журнальных вырезок, интервью и показаний, дневниковых записей и писем, и каждый из «документов» раскрывает одну грань правды о происшедшем — гибели 24-летней американки, а собранные вместе, по выражению одного из литературных критиков, эти свидетельства «ваяют ту ложь, без которой Индия не может жить»[41]. События романа, т. е. собственно «бесчинства», происходят в 1989 г. в вымышленном окружном центре Дзалигархе, расположенном в штате Уттар Прадеше недалеко (четыре часа по железной дороге) от Айодхъи, и связаны с церемонией отправки освященных кирпичей, предназначенных для возведения храма Рамы на месте, где еще стоит мечеть Бабура. Во время подготовки и совершения рама-шила-пуджана («молебна [в честь] кирпичей [с именем] Рамы») в отмечаемый по всей Индии день, когда, по мифологическим представлениям, Рама одержал победу над Раваной (виджай-дашами), в более чем 100 городах Северной Индии произошли индусско-мусульманские столкновения. Среди жертв бесчинств, захлестнувших Дза-лигарх, оказались не только индусы и мусульмане, но и католичка Присцилла Харт, находившаяся в городе в качестве волонтера неправительственной индийско-американской организации «Помоги нам!», занятой пробуждением самосознания в женщинах, и в частности распространением среди беднейших слоев населения элементарных знаний о способах контрацепции.
«Бесчинства» не раскрывают тайны гибели Присциллы: она могла стать как случайной жертвой неуправляемого человеческого «амока», так и целенаправленной мишенью для сведения счетов. Во время почти годичного пребывания в городе она приобрела не только сторонников, но и откровенных противников: среди них как мусульмане, так и индусы, чьих жен она учила отстаивать право распоряжаться собственным телом. В скучном пыльном городишке, где каждый друг у друга на виду, Присцилла нашла и запретную любовь, которая не могла долго оставаться тайной. Хорошо образованный, не чуждый поэтического дара В. Лакшман, глава администрации округа и образцовый семьянин, с риском для собственной репутации в условленные дни и часы встречался с эмансипированной американкой в заброшенных покоях когда-то величественного замка-форта, единственной достопримечательности Дзалигарха. Об этом узнают и начальник местной полиции, друг и однокашник В. Лакшмана, и его жена — бесконечно скучная, но добропорядочная Гита, и другие недоброжелатели деятельного и принципиального чиновника — каждый из них рассчитывает так или иначе воздействовать на ситуацию.
Такой разброс потенциально криминальных вариантов вкупе с разножанровой эластичностью повествования предоставляет Тхаруру возможность создать целую галерею стереотипов и вложить в их уста все, что волнует Индию последних десятилетий (политическая и экономическая нестабильность, административно-бюрократический и демографический беспредел, классовая и кастовая дихотомия, становление хиндутвы, т. е. индусского фундаментализма, обострение индусско-мусульманских отношений и, конечно же, образ Рамы и ситуация в Айодхъе). Читатель же как бы приобщается к курсу новейшей истории страны, где отдельные главы стилизованы под письма Присциллы к подруге в Америку, или многословные объяснения В. Лакшмана в своем дневнике, или интервью, которые поочередно дают американскому журналисту Рэнди Диггсу главарь воинствующих индусов Дзалигарха Рам Чаран Гупта и либеральный мусульманин Мухаммад Сарвар. Первый с упоением пересказывает мифологию вокруг Рамы и легендарно-историческое прошлое Айодхъи, захлебывается от восторга по поводу предполагаемого восстановления храма, перечисляет промахи, допущенные предыдущими (секулярными) правительствами страны в отношении мусульманского меньшинства, включая громкий процесс по иску Шах Бану[42], и завершает сентенцией: Мусульмане — просто-напросто лимон, выжатый в индийские сливки, которые из-за этого свертываются. Мухаммад Сарвар пытается взглянуть на ситуацию по-другому. Он оспаривает тождество современной и мифологической Айодхъи и отрицает наличие фактов, доказывающих существование храма Рамы на месте, занятом мечетью Бабура: У нас есть и история, и мифология. И иногда мы не можем сказать, в чем между ними разница. Он также поднимает весьма злободневный для сегодняшней Индии, занятой ревизией собственной исторической науки, вопрос: Кому принадлежит индийская история? Разве есть моя история и его история, а также его история моей истории? Во многих отношениях именно это и составляет суть всей шумихи вокруг рама-джанма-бхуми — это не что иное, как истребование истории теми, кто чувствует, что в какой-то момент их не оказалось в сценарии. Но могут ли они написать новую историю, не совершая насилия над наследниками старой?
Редьярд Харт, приехавший в Индию в связи с гибелью дочери, как бы подводит черту под этой «заочной» дискуссией: Я вам скажу, в чем ваша проблема здесь, в Индии. У вас слишком много истории. Значительно больше, чем вы можете мирно использовать. Так перестаньте же размахивать своей историей, как боевым топором, перед носом друг друга. А В. Лакшман в одном из пространных объяснений о природе индуизма говорит: В Индии, Присцилла, легенды и мифы умирают очень медленно. И та не удерживается в ответ: В отличие от людей.
Самый неожиданный результат от этого очевидно программного (для мировоззрения Тхарура) и злободневного (для индийской жизни) произведения, на который, вероятно, сам автор и не рассчитывал, заключается в том, что В. Лакшман, по сути, копирует поведение Рамы, т. е. следует архетипу. Сохраняя свой имидж и рассчитывая на перспективу карьерного роста, он, может быть, в душе переживая, делает вид, что его не волнует смерть возлюбленной, и тем самым отказывается от нее, не позволяя себе ни раскрыться в разговоре с матерью Присциллы, уверенной в том, что В. Лакшман — тот человек, о котором писала ей дочь, ни использовать свою власть для обнаружения подлинного убийцы. Когда пресс-атташе американского посольства в Индии, комментируя смерть Присциллы, говорит, что она просто оказалась не в том месте не в то время, «..и не с тем возлюбленным», — трезво добавляет уже упоминавшийся выше литературный критик. В. Лакшман же на вопрос журналистов отвечает: Мы там, где мы есть, в единственное время, которым мы располагаем. Возможно, мы были предназначены для того, чтобы там оказаться.
41
42
Речь идет о мусульманке Шах Бану, подавшей в 1985 г. иск к своему бывшему мужу, который развелся с ней после 40 лет брака и оставил ее без средств к существованию. Верховный суд Индии решил дело в ее пользу, но тогдашний премьер-министр Раджив Ганди, отменив решение, пошел на поводу у возмущенных мусульманских консерваторов. Впоследствии с Шах Бану поступили в соответствии с духом и буквой мусульманского частного права.