Богам не чуждо и любовно-страстное влечение к коровам. В хеттско-хурритском мифе бог Солнца влюбился в корову, принял облик юноши и обратился к ней с притворными упреками, грозя наказанием за потраву луга, на котором та паслась. После встречи с богом корова, естественно, беременеет и, родив сына, очень переживает, что у нее, четвероногой, родился неполноценный двуногий. В коров влюблялись аккадский Сина и угаритский Алийану-Балу. Зевс полюбил прекрасную Ио и, скрывая свой роман от ревнивой Геры, превратил Ио в корову. Гера наслала на несчастную Ио чудовищного овода, который своими укусами гнал обезумевшую (мотив безумия!) от боли корову по городам и весям, и только на берегах благодатного Нила Зевс вернул ей прежний облик, и она родила сына Эпафа — первого царя Египта и родоначальника поколения героев, к которому принадлежал Геракл. Кстати, эпитет «волоокая» в отношении Геры, а также приносимые ей в жертву коровы указывают на ее собственное зооморфное прошлое. В городе Аргосе Гера почиталась именно в виде коровы.
В пасторальных обществах нормой являлись налеты на чужие коровьи стада. Сакрализация этого действа отразилась и в мифологии, а боги оказались в ролях протокультурных героев: вспомним хотя бы освобождение коров-алых зорь, где вызволение-кража (правда, ранее также украденных) коров камуфлируется космогонической значимостью. Без всякого морально-назидательного камуфляжа крадет коров латышский бог Диев (к тому же у черта!) и, чтобы скрыть содеянное, перекрашивает их и приставляет им, прежде комолым, рога.
Поступательное движение человечества к новым горизонтам — и в первую очередь освоение оседлого земледелия — привело к почти повсеместной профанации коровьего образа. Уже Ромул использует белую корову и белого быка как тягловую силу и с их помощью проводит священную борозду, определяющую пределы города Рима. В Швабии, например, еще недавно дух хлеба представляли в облике коровы, быка или вола (и это отзвуки былой трепетности в отношениях!), но крестьянина, сжинающего последние оставшиеся в поле колосья, называли просто «коровой» или «ячменной», «овсяной» и т. д. (в зависимости от возделываемой культуры) «коровой», и сколько в этом было язвительной насмешки!
Можно и не прибегать к удаленным во времени или пространстве примерам. Пренебрежительное отношение к корове вполне характерно по крайней мере для городского населения России. Не приходится сомневаться в эмоциональной аллюзии явно негативной оценки интеллектуальных или физических свойств человека, называемого «коровой»! То же самое уподобление по признакам непригодности, неловкости, отсутствия здравого смысла содержится и во множестве поговорок и идиоматических выражений: «чья бы корова мычала, а твоя бы молчала», «как корове седло» (до эллиптирования — «Нищему гордость — что корове седло»), «как корова на льду», «как корова языком слизнула» (с явным неодобрительным оттенком — сравним с пословицей «И одна корова, да жрать здорова»), «взгляд, как у коровы» (т. е. бесповоротно тупой, потому что такой считается сама корова). Прочность представлений о беспримерной коровьей тупости проглядывает и в работе русских лексикографов, например в англо-русских словарях, предлагающих переводить bovine stupidity как «глуп как корова», хотя слово bovine означает 1) жвачный; 2) бычий и коровий. Впрочем, упрек лексикографам не совсем корректен: они должны давать не буквальный перевод, а подыскивать соответствие, которое в данном случае лежит на поверхности. А нынешние городские школьники используют сочетание «коровье вымя» в значении «шестерка», основываясь на покорности и безропотности животного в момент дойки (для сравнения: в языке «Ригведы», гомеровского эпоса и в латыни слово «вымя» означало одновременно «изобилие», «плодородие»). Может быть, неудачная символика предвыборной кампании «Блока Ивана Рыбкина» во второй половине 1990-х годов, ролик которого активно прокручивали по телевидению, также сыграла свою роль в том, что Рыбкину не удалось достучаться до сердец по крайней мере городского электората. Во всяком случае, изумленно-непонимающая корова, перманентно вопрошающая своего спутника: «Вань, а Вань, да как же это?», вызывала вполне трафаретные ассоциации.
В деревнях можно обнаружить примеры более нежного включения в свой быт коровы как семейной кормилицы — именно об этом свидетельствуют ласковые клички «Зорька» (трудно удержаться от искушения и не вспомнить древнеиндийских коров-алых зорь) или «Красулька». Об этом же говорит и целый ряд слов-терминов, связанных с коровой, многие из которых уже стали явными архаизмами — «яловая», «стельная», «переходница», «отьемыш», «передойка» и т. д. Большое количество народных примет также иллюстрируют повышенное внимание к корове: «Черная или пестрая корова впереди стада — к ненастью, белая и рыжая — к вёдру» или «Если принесет корова двойней одношерстых — к добру, а коли разношерстых — к худу». Отмечали раньше и коровий праздник — день святого Власия, выпадавший на 18 апреля по старому стилю. А празднуя новотел, в русских деревнях варили на молоке кашку, угощали корову с блюда сенцом и хлебом с солью, опрыскивали святой водой. Щемя щей жалостью проникнуты строки из стихотворения «Корова» крестьянского сына Сергея Есенина: Дряхлая, выпали зубы, / Свиток голов на рогах. /Бил ее выгонщик грубый/На перегонных полях…
Было бы несправедливо приписывать пренебрежение к корове только современным русским — это мировая изоглосса. Английское cow дополнительно означает «трус» и «неуклюжий, глупый, надоедливый человек». Немецкое Kuh в выражении eine dumme Kuh переводится как «дура», а поговорка dastehen wie die Kuh vorm neuen Tor соответствует русской «уставиться как баран на новые ворота». Французское vache употребляется также в значении «дрянь, сволочь, подлец», а оборот vache à roulettes означает «полицейский на велосипеде» — о симпатиях здесь говорить не приходится. Не отстают и родственно-братские нам славяне. Так, у болгар, например, «дуреет тот, кто пьет воду из коровьего копыта», а если процесс «одурения» уже «пошел», то «смотрит, как корова в календарь». Когда селекционер академик Кирилл Братанов вывел новую породу коров, он назвал ее «серо искърско говедо» (Искыр — река близ Софии, «говело» — общеслав. собир. «скотина», «крупный рогатый скот» — давайте сравним со старорусским «говядо» с тем же значением, сохранившимся в обозначении коровьей плоти — «говядина»), но прошло совсем немного времени, и так презрительно-уничижительно стали отзываться о провинциалах, недавно переселившихся в столичную Софию. Бранным выражением «говедо с говедо» называют не просто «скотину», но «суперскотину». Впрочем, примеры подобного рода можно множить без устали.
А пожалели бешеных коров индийцы, и это, конечно, не случайно, учитывая не утратившийся в тысячелетиях перемен, но высоко вознесшийся и утвердившийся статус индийской коровы как священного животного. Индийская культурологическая энциклопедия описывает корову как «красивую, изящную, с нежным подшерстком, влажными глазами».
Во времена «Ригведы» ценность коровы, безусловно, признавалась и на бытовом, и на религиозном уровне. Среди гимнов «Ригведы» встречаются заговоры на возвращение потерявшихся коров, а в более поздней «Атхарваведе» (начало I тысячелетия до н. э.) — собрании индийских заговоров — и на сохранение, и на приумножение, и на защиту от болезней, и на привязанность коровы к теленку: Пришли коровы и сделали благо. /Пусть улягутся они в стойле и наслаждаются у нас! / Пусть будут они здесь богатыми потомством, многообразными, / Дояшимися для Индры много зорь…[64]
Обожествленная в «Ригведе» речь воспринимается одновременно и как богиня Вач, и как корова; именем Гаятри называют и самые сакральные строки «Ригведы», и корову. Наряду с этим в ведийский период коров убивали и приносили в жертву богам, а жрецы на жертвоприношениях, безусловно, вкушали говядину, сваренную в больших котлах. Продолжали убивать коров и позже — в политико-экономическом трактате «Артхашастра» (I в. до н. э. — I в. н. э.) в разделе «Надзиратель за скотобойнями» специально оговаривается, что нельзя убивать телят, быков-производителей и молочных коров, а, следовательно, остальных — можно. В разделе «Применение лекарств и заклинаний в целях обмана» рассказывается о приготовлении и использовании снадобий, в состав которых входят порошок из костей и костного мозга коровы, зола от сожженного коровьего вымени и желчь рыжей коровы. Однако постепенно доктрина ахимсы — непричинения вреда всему живому, элементы которой присутствовали и во времена «Ригведы» (одно из названий коровы там — агханъя — «не подлежащая убиению»), подкрепленная аналогичными концепциями возникших в середине I тысячелетия до н. э. буддизма и джайнизма, вытесняет не только идеологию, основанную на жертвоприношении, но и возможность убийства коровы в каких бы то ни было целях вообще. Так оформляются предпосылки для установления вегетарианской диеты.