Пять продуктов, происходящих от коровы — панчгавъя — молоко, простокваша, топленое масло, навоз и моча, считаются священными. По отдельности и в смеси они используются в лечебных — аюрведийских, ритуальных и, конечно, бытовых целях. «Артхашастра» в разделе «Управление копями и мастерскими» рекомендует очищать нечистые руды с помощью едкой мочи или выработанного из коровьей желчи и мочи средства. Мудрец Яджнавалкья напоминает: «Земля очищается подметанием, обжигом, временем и шагом по ней коровы, окроплением водой, скоблением и обмазыванием ее коровьим навозом, дом — подметанием и обмазыванием навозом»[65]. И в наши дни полы в деревенских жилищах выкладываются навозом, а вибхути (навозная зола) используется вишнуитами и шиваитами для нанесения на лоб отличительных знаков. Смесь из пяти элементов, разбавленная водой, вплоть до начала XX в. (а в ортодоксальных кругах и сейчас) использовалась как питье и для омовения при ритуальном очищении от скверны — после, например, нарушения кастового запрета. Молоко, простокваша и топленое масло — обязательные компоненты пуджи — красочного индусского ритуала богослужения. Именно коровьим, а не буйволиным молоком поят в Индии детей, больных и престарелых.
Гомукхасана — поза коровы, одна из поз йоги как системы физических упражнений, которая способствует рассасыванию лимфатических образований под мышкой, облегчает астму, боли в спине и т. д. Если же ребенок рождается при стечении неблагоприятных знаков, то для предотвращения дурных последствий проводят обряд гопра-савашанти: младенца кладут в корзину и подносят к корове; если та его обнюхает, то считается, что его родила она, и предыдущие неблагоприятные знамения нейтрализуются. Тогда ребенка обмывают в панчгавъя, а корову передают в дар брахманам, руководившим ритуалом. Множество праздников индусского религиозного календаря связано с оказанием почестей коровам, и с ними же связаны разнообразные обеты, приносимые ради семейного благосостояния, долголетия хозяина дома и т. д. Коровы свободно разгуливают по индийским городам и отдыхают на проезжей части дорог. Для старых и больных коров существуют приюты. А глупцами индийцы считают тех, кто отберет у коровы сено и отдаст быку, — вот уж будет полная бессмыслица!
Как-то у меня гостил приятель из Индии — известный актер и режиссер, а позднее директор Индийского института телевидения и кинематографии Мохан Агаше. Среди прочих культурных мероприятий мы оказались на просмотре одного из первых фильмов Сергея Бодрова-старшего, «Непрофессионалы»: любительская труппа путешествует по периферии с концертами и случайно становится причиной гибели коровы — единственной отрады одинокой женщины, живущей в доме для престарелых. Акцент в фильме, конечно, был на отчаянных переживаниях женщины, но я не могла не почувствовать, что моего знакомого просто вдавило в кресло.
…Совершая свой десятый подвиг, Геракл выкрал коров у велика на Гериона с острова Эрифии. Гнал он их через всю Испанию, Пиренейские горы, Галлию и Альпы, а на берегу Ионического моря ко верная Гера наслала бешенство на все стадо. Бешеные коровы разбежались во все стороны…
ПУНСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ
Жил-был в Индии, в городе Пуне, Динкар Гангадхар Келкар. Родился он 1896 г., был маленького роста, худосочный и вспыльчивый, унаследовал от отца магазин «Оптика», ссужал постоянных клиентов мелкими суммами под небольшой процент, писал стихи и под псевдонимом «Проживающий в безвестности» публиковал их в местных газетах и журналах. В 17-летнем возрасте женился; когда ему исполнилось 25, умер его маленький сын Раджа, Келкар закрыл магазин и стал собирать светильники — бронзовые и глиняные, из слоновой кости и скорлупы кокосового ореха: может быть, осветив путь душе сына, он хотел помочь ей слиться с Абсолютом. Постепенно собирательство из средства утишить боль превратилось в дело его жизни; Келкар, или, как все стали его называть — уважительно-родственно — Кака (дядюшка), превратился в охотника, пристально подстерегающего добычу: он выпрашивал все прекрасное, в чем угадывал тенденцию к исчезновению из повседневного обихода, — гребешки и сковородки, дверные рамы и сосуды для ароматических средств, навесные замки и цветочные горшки; ему мало кто отказывал, а если такое случалось, он выкупал приглянувшийся предмет, тратя на это все свои средства, продавая украшения жены — неприкосновенный имущественный запас индийской женщины — и залезая в долги. Он сохранял красоту, которая отступала под напором голого прагматизма, и был убежден, что искусство не содержится в нише, отделенной от повседневной жизни: те комнаты в доме, где хранились собранные им предметы, ничем не отличались от тех, где он жил. В конце концов коллекция — 20 тыс. экспонатов — превратилась в музей, который Келкар назвал именем умершего сына. Кажется, поблуждав в космосе, душа Раджи вернулась на свет светильников.
Слово ваджри уже практически вышло из обихода, хотя индийцы, как и во все времена, предъявляют к себе и окружающим весьма строгие гигиенические требования: нечто похожее на нашу скучную пемзу есть в каждом доме, и теперь это незамысловатое приспособление называют английским сочетанием foot-scrubber — жаркий индийский климат, обычай ходить в шлепанцах или босиком, липнущая пыль диктуют неустанную заботу о пятках. Керамические скребки находили в Мохенджо-Даро и Хараппе среди артефактов протоиндийской цивилизации, датируемой III тыс. до н. э., их использование предписывалось классическими санскритскими трактатами, народные песни перечисляют их среди обязательных даров, которыми обмениваются вступающие в матримониальные отношения кланы. Идеально сохранились бронзовые скребки XVII–XIX вв., их еще можно обнаружить в сундуках потомков прежней аристократии, если эти сундуки чудом избежали настойчивого внимания Каки Келкара. Нижняя часть таких скребков, с аккуратно выполненной насечкой (каковая, собственно, и выполняет скребущую функцию), представляет собой как бы полую коробочку с узорчатыми стенками-решетками: внутри перекатываются несколько мелких камушков, издающих в процессе применения скребков по прямому назначению мелодичный перезвон, который призван создавать дополнительный аудиокомфорт — индийцы всегда были мастерами на утонченное соединение разных видов удовольствий. Однако подлинным шедевром является верхняя часть, сработанная под рукоятку, за которую скребок удерживают. Антропо- и териоморфные композиции рассказывают обо всем: вот битва двух слонов, вставших на дыбы и сцепившихся хоботами и передними ногами; вот хищная птица, норовящая выклевать глаз зайцу; вот всадник в тюрбане, пришпоривающий коня, а вот женщина за домашней работой: она готовится взбивать пахту — непременный компонент индийской трапезы. Возможно, сюжет еще одной ручки — противостояние человека и зверя — навеял Келкару одно из его самых известных стихотворений, непременно включаемое во все школьные учебники: Раннее утро, еще прохладно, охотник на коне взбирается по крутой горной тропе, у него за спиной туша пораженной им тигрицы, сочится кровь, наверху, на крепостной стене, вглядывается в даль верная супруга.
Дальняя родственница Келкара, известная индийская фольклористка Сароджини Бабар, в одной из своих работ, оторвавшись от непосредственного повествования, описала случайную встречу с ним в поезде: «Было лето, жара стояла невыносимая, и даже мокрое полотенце, обернутое вокруг головы, не помогало. Все вокруг приобрело красноватый оттенок. «И куда нас понесло!» — с раздражением заметила я подруге, но отозвался Кака, сидевший напротив. Он бодро развязал торбу и извлек оттуда два камня: «Смотри, какие потрясающие скребки — только что их достал!» Я подумала: «Невозможный человек, тут язык не шевелится, а он скребки вздумал показывать». — «Ты не молчи, а посмотри хорошенько, это же про них в твоих фольклорных песнях поется!» — «Симпатичные», — чтобы не обидеть его, сказала я. Да что ты понимаешь, вот, смотри, какие здесь продольные линии вырезаны и дырочки выдолблены, чтобы грязь лучше соскребалась, — люди-то чистоту уважали. В Бароде их нашел, а сейчас в Джайпур еду — там тоже кое-что обещали». Я промолчала, почувствовав, что дядюшка завелся, а он продолжал: «Тоже мне, фря ученая, жара не жара, а надо ехать и искать, ты мне хоть раз помогла? Дядя, дядя, дядькаешь только! В следующий раз не принесешь чего-нибудь интересного, не приходи!»». Сароджини Бабар, естественно, не могла ослушаться.