Алексей Карпович Дживелегов
Из истории индивидуализма
Индивидуализм никогда не мог пожаловаться на то, что у него мало сторонников в передовых кругах русского общества. Это объясняется, быть-может, тем, что среди наших передовых людей всегда было много представителей владеющих классов; индивидуализм они всасывают с молоком матери; и когда наступает для них время теоретизирования, если оно наступает, то в теорию возводится прежде всего то настроение, какое насыщало атмосферу в годы бессознательного отношения к окружающему. Очень многие глубокие и даровитые мыслители оказываются не в состоянии понять, каким образом можно променять индивидуализм на другое мировоззрение и к противоположной точке зрения относятся с непостижимой горячностью.
Одной из самых заманчивых задач, ожидающих будущего историка русского общества, несомненно явится исследование о роли индивидуализма в русском общественном миропонимании и о различных его проявлениях. Этот вопрос несомненно будет поставлен и его нужно поставить; то или иное решение его осветит не одну важную сторону в истории русского общественного самосознания. У занимающего нас течения очевидно имеются какие-то твердые корни; иначе к нему не возвращались бы так охотно при всяком удобном случае.
О нем заговорили довольно оживленно, когда несколько лет назад с шумом и треском выступили новые пророки, люди нового искусства, поэты настроения или как они еще себя называют. Весь их торжественный выход носил немного опереточный характер, но, как явление, они были интересны, а они провозглашали индивидуализм, культ личности, не знающий границ, не останавливающийся ни перед чем. По этому случаю об индивидуализме поговорили, но повод был несерьезный, говорили не долго.
Теперь индивидуализм снова в большой моде. На этот раз возвращение к нему стоит в связи с более широким течением, с нео-идеализмом.
В своей последней формулировке индивидуализм является прежде всего научно-философской концепцией, дополняющей другие построения той же категории и представляет в себе некоторые интересные особенности. Эти особенности обусловливаются тем, что некоторые из новых апостолов индивидуализма пришли к нему от противоположной в общественном отношении точки зрения, и что этот переход сделался возможен благодаря этическому мосту, перекинутому между двумя, казалось, непримиримыми точками зрения. На этот раз однако я не собираюсь говорить о наших нео-идеалистах. Я вспомнил о них но одному внешнему обстоятельству. В любой руководящей статье той книги, которая уже сделалась своего рода кораном, в „Проблемах идеализма“ читатель встретится с необыкновенно высокой оценкой человеческой личности и может на досуге подивиться, до каких размеров доходит преклонение перед нею.
Вот эти современные эксцессы индивидуализма невольно заставляют вспоминать медовое время теоретического индивидуализма, провозглашенного общественной догмой, эпоху так называемого Возрождения1.
Нас теперь так часто зовут вернуться назад к какому-нибудь более или менее отдаленному моменту, что приглашение просто оглянуться назад, едва ли удивит кого-нибудь. Это совершенно безопасно и может оказаться небесполезным. Я припомню читателю некоторые черты итальянской культуры XIV—XVI веков, и попробую сделать из них выводы.
В апреле 1355 года два человека с трудом взбирались на гору Ванту2. Подъем был крутой, тропинки не имелось; приходилось карабкаться по голым скалам, цепляться за кустарники. Но трудности только разжигали наших путников; их товарищи уже отстали, выбившись из сил, а они упорно двигались вперед, все выше и выше. Наконец, не выдержал и младший; усталость сломила его, и он в изнеможении опустился на землю в тени большого камня. Другой, слегка отдохнув, продолжал подниматься. Это был Петрарка. Вот он достиг, наконец, вершины, и остановился, как очарованный... У ног его толпятся облака; вдали синеют снежные высоты Альп, серебристой лентой извивается внизу Рона; лучи заходящего солнца отражаются от блестящего зеркала Лионского залива. Петрарке даже кажется, что он может разглядеть туманные очертания берегов своей прекрасной родины, что он уже дышит воздухом Италии... Охваченный неизъяснимым восторгом, не будучи в состоянии разобраться в теснившихся в груди чувствах, стоял поэт, любуясь великолепной панорамой. Почти машинально руки его потянулись за постоянным спутником, небольшим томиком „Исповеди“ Блаженного Августина. Книга открылась на следующем месте. „И люди идут дивиться на горные выси, на течение широких рек, на необъятный простор океана, на движение звезд, а на себя не обращают внимания, себе не дивятся“. Эти слова удивительно подходили и к моменту, и к настроению Петрарки. Он и раньше неоднократно читал у классиков, что дух человеческий — вещь, всего больше достойная удивления. Весь смысл этой истины открылся ему теперь, когда его душа была полна той своеобразной тревогой, которую вызывает созерцание всего прекрасного, когда обаяние дивных картин природы напрягало мозг и вызывало усиленную работу мысли.
1
Я отлично сознаю всю условность этого термина и его полную непригодность для научно-исторических сопоставлений. Но я думаю, что для моей настоящей цели он представляет большие удобства. Поэтому я и решился оставить его, оговорив наперед свое отношение к нему.