Декларация личности, провозглашенная Возрождением, подкупает своей теоретической красотою, но весь процесс роста индивидуализма только тогда может найти всестороннюю и более или менее полную оценку, когда мы увидим личность в действии, познакомимся с ее потребностями, стремлениями, запросами, когда, словом, увидим практические последствия „культурного роста личности“ .
На некоторых фактах этой категории я и хочу остановить внимание читателя.
Человека давило культурное одиночество; в средние века оно было необходимостью, пока не сделалось манией. В культурном отношении каждый был предоставлен самому себе. Возможность общения была исключена. Мужчина не встречался с женщиной за исключением торжественных случаев; поэт, мыслитель, творил для себя, не надеясь на одобрение и не смея его искать. Мечты о любви поверялись только подушке, мечты о славе тщательно скрывались от самых близких.
Гуманизм разорвал с этим взглядом. Он решил что одиночество хорошо, когда его не через-чур много, что его избыток убивает личность. Культурное общение сделалось его девизом. Во имя этого девиза он провозгласил законным честолюбие и стремление к славе. Во имя этого девиза, он провозгласил законной свободную любовь.
Проблема любви — один из самых интересных догматов гуманизма. На нем стоит остановиться.
Право любить противоположно основному аскетическому принципу — умерщвлению плоти. Средневековая лирика с прославлением платонической чистой любви была компромиссом. На этом компромиссе стояла и ранняя итальянская лирика Гвидо Гвиничелли, Гвидо Кавальканти, Данте. У первых двух платонизм подчеркнут резче, у последнего сюда примешиваются и средневековый аллегоризм. Беатриче — это мечта мыслителя, греза поэта, неожиданно превращающаяся в олицетворение богословия.
Петрарка, которого Лаура безжалостно изводила своим кокетством, отрешился от платонизма, но истинный характер его взгляда на любовь не вскрывается в его итальянской лирике. Тут его сдерживает традиция, от провансальцев унаследованная его предшественниками. Поэтому так долго и Петрарку считали платоником. Но стоит раскрыть его латинские стихотворные послания, и чувственный характер его страсти обнаружится совершенно отчетливо. На память приходит Гораций и Катул с их эротическими стихами, когда читаешь послания Петрарки.
Но лучшее и наиболее полное выражение отношения гуманистов к проблеме любви — это Декамерон. Мы остановимся на трех эпизодах.
Полная противоположность аскетизму — это введение к четвертому дню. Один пустынник воспитал своего сына в полном уединении. Парень дожил до восемнадцати лет исключительно в обществе отца и животных. И вот как-то он увязался вместе со стариком во Флоренцию. Все его, конечно, тут поражает, но увидев веселую и разнаряженную гурьбу молодых девушек, он остолбенел совершенно. — Что это? пристает он к отцу. — Опусти глаза и не гляди: это гадость, поспешно отвечает недовольный старик. — А как эти штуки называются, не унимается юноша. — Гусята! — Отец, а не прихватить ли нам с собою одного гусёночка; я его кормить буду.
Это красноречивое констатирование могущества плоти, ее реабилитация. Но на этом гуманизм не останавливается.
Одна средневековая легенда рассказывает следующий, случай: жил был один угольщик; однажды, сторожа зажженную угольную яму, он услышал в полночь страшные крики и увидел, как обнаженная простоволосая женщина бежит на яму, а за ней скачет на черном коне всадник; у ямы он нагнал женщину, всадил ей в сердце нож, бросил на пылающие уголья, вытащил ее из ямы обгорелую и, перекинув через коня, умчался с нею вместе. Оказалось потом, что это — любовники; при жизни страсть довела их до того, что женщина убила мужа, а так как перед смертью они покаялись, то Господь заменил им муки ада временным мучением в чистилище. Сцена, свидетелем которой сделался угольщик, была одним из моментов мщения.
Боккаччио воспользовался этим чистилищным сюжетом, но совершенно переделал его мотивы. В его рассказе всадник, преследующий красавицу, был при жизни влюблен в нее, но, отвергнутый ею, решился на самоубийство; она не догадалась покаяться, ибо считала, что не только не прегрешила, но и поступила как следует, и за то осуждена на вечные муки. Жестокосердые равеннские дамы, которым их догадливые поклонники показали это грозное видение, так напугались, что стали снисходить к желаниям мужчин гораздо охотнее3.