В этике человека Возрождения не имеется формулы, повелевающей рассматривать человека как самоцель и воспрещающей третировать его как исключительно „средство“, да если бы она и имелась, то его отношения к народу она бы не изменила. Для него человек только тот, кто обладает известным культурным цензом, — весь остальной мир за чертою, и отношение к этому остальному миру таково, как будто он совсем не существует. Чтобы на индивидуалистической почве обосновать социальную этику нужна идеалистическая концепция вроде только что приведенной формулы кантовского категорического императива. Это и делают наши нео-идеалисты. Но, как мы видели в практическом мировоззрении Возрождения индивидуализм разошелся с идеализмом, и в этом не было большой беды, так как в конце концов идеалистическое решение проблем социальной этики мало подвигает решение тех же вопросов в мире эмпирической действительности.
Однако, хотя отчуждение от народа и поддается объяснению, но нельзя не видеть, что в этом вопросе гуманизм был несомненным шагом назад сравнительно с дантовской точкой зрения. Данте стремился к тому, чтобы пустить знания в народ, и сознательно пользовался для этой цели тосканским volgare. Гуманисты, объявившие дантовскую точку зрения отсталой, и высокомерно отожествившие ее с церковной, воздвигли барьер, перешагнуть который народу было не под силу. Создалась новая литература, доступная немногим, массе непонятная и заведомо чуждая. Класс людей, посвящающих себя исключительно литературе, при своем возникновении странным образом старался провести непроходимую грань между собою и своей естественной аудиторией. Вредные последствия этого факта были огромны. Я не буду останавливаться на последствиях этой тенденции для литературной эволюции запада, которую она надолго сбила с ее естественного пути. Для нас в данном случае важно то, что эта тенденция сгубила гуманизм в Италии. Культура гуманизма была лишена питающих корней, и потому она не выдержала социальных и политических потрясений XVI века. Судьба отомстила гуманизму за его аристократическую исключительность. Как предвидели люди вроде Л. Б. Альберти, в разгар гуманизма вернувшиеся к тосканскому языку, она отдала будущее volgare отняв его от классических языков.
Но быть может в политическом отношении гуманизм определеннее? Быть может гуманисты выработали устойчивую политическую доктрину? И на эти вопросы имеется только один ответ — отрицательный. Много спорили о том, чего в конце концов хотят гуманисты — республики, монархии, тирании; стремятся ли они к воскрешению старой римской империи, или готовы признать наследником цезарей какого-нибудь Карла IV или Фридриха III. Такой спор обречен на полную бесплодность по многим причинам. Гуманисты в общественно-политическом отношении никогда не были партией в строгом смысле слова. Правда, их в некоторой степени объединяет одна черта, но эта черта чисто отрицательного свойства. Гуманисты всегда нападали на сословные перегородки и не скупились порицаниями по адресу знати6, но отсюда до демократизма, который приписывали гуманистам, дистанция громадная. В остальном же в их политических взглядах царствует полнейший хаос. Этот хаос сейчас же обнаружится, как только мы припомним некоторые факты.
Вот, например, Петрарка. Послушать его хвалебные гимны фантазеру-фанатику Кола ди Гиенцо, — то можно подумать, что он убежденный сторонник народовластия. А пройдет несколько лет, и он у ног императора; еще немного — и престарелый поэт нашел приют у Висконти и готов считать тиранию наилучшим в мире учреждением. Боккаччио корит старого друга за его оппортунизм, но и он долго не может решить, кому отдать предпочтение: любимцу ли Паллады Роберту Неаполитанскому или Флоренции, изобилующей гордецами, завистниками и любостяжателями. Вот Салутати. Он мечет громы против молодого из ранних, своего же брата гуманиста Доски за то, что тот открыто прославляет Висконти. А сколько правлений пережил в одной Флоренции сам Салутати, исправно неся свои канцелярские обязанности. Вот Лоренцо Валла, своим памфлетом убивший легенду о даре Константина и проделавший этим зияющую брешь в вековой твердыне папской теократии. Не много воды утечет в Тибре, и он смиренно склонится у „святого престола“ в чаянии прибыли и почестей. Вот, наконец, Филельфо, человек, поражающий своей наглостью даже в то время, когда наглость насыщала атмосферу. За золото он продаст свое перо кому угодно и не задумываясь обрушится злой инвективой на недруга и друга.